Но самый суровый упрек высокомерному оптимизму гарвардской группы был еще впереди. Лири очень хотел, чтобы Уильям Берроуз принял грибные пилюли. Берроуз, автор книги «Голый обед», был чем-то вроде наставника для поколения битников. Летом 1961 года Лири отправился в Танжер, где в то время жил Берроуз. Он работал над новым романом «Программная машина», курил значительное количество марокканского кифа и экспериментировал с аппаратом мерцания, разработанным его другом Байроном Гайсином, который вызывал галлюцинации, подобные мескалину или ЛСД. Поэты Алан Ансен и Грегори Корсо присутствовали на сеансе вместе с Лири и Гинзбергом. Все началось с плавания, когда они прогуливались в теплом лунном свете, накачанные псилоцибином. Но настроение быстро изменилось, как только стало очевидно, что гриб пришелся Берроузу не по вкусу. «Не годится, не годится», — он продолжал качать головой. Он отделился от остальных и переждал «кайф» в уединении.
Берроуз никогда не употреблял наркотики просто для развлечения. Несмотря на свой псилоцибиновый облом, он согласился поехать в Кембридж для участия в дальнейших экспериментах по изменению сознания. Берроуз с нетерпением ждал возможности поработать с сенсорной депривацией и погружными резервуарами, стробоскопами, аппаратами для измерения мозговых волн и всеми техническими чудесами, которые мог предложить престижный университет. Но его надежды рухнули, как только он поступил в Гарвард. Все, что он нашел, — это полупостоянная коктейльная вечеринка с юшкой интеллектуалов с сияющими глазами, несущих какую-то недоделанную чушь о братской любви. Лири продолжал рекламировать псилоцибин как пилюлю просвещения, панацею от всех болезней общества. Для Берроуза этот взгляд был слишком упрощенным. Соглашаясь с тем, что галлюциногенные препараты могут открыть двери восприятия, он признавал, что только сознательное культивирование новых привычек сознания может придать таким видениям непреходящую значимость. «Помните, все, что можно сделать химически, можно сделать и другими способами», — настаивал он. «Вам не нужны наркотики, чтобы получить кайф, но наркотики действительно служат полезным сокращением на определенных этапах тренировок». Берроуз уже пробовал наркотики как средство самореализации и пытался двигаться дальше. После короткого пребывания в Кембридже он навсегда ушел из психоделического клана.
Берроуз остро осознавал темную сторону американской политики, и у него были некоторые зловещие предчувствия относительно надвигающейся психоделической революции. Несмотря на безудержный энтузиазм к галлюциногенам среди его сверстников, он подозревал, что зловещие силы также заинтересованы в этих наркотиках и что Лири и его приспешники, возможно, играют им на руку. Берроуз опасался, что психоделики могут быть использованы скорее для контроля, чем для освобождения масс, изголодавшихся по зрению. Он понимал, что искатель просветления особенно уязвим для манипуляций извне, и он высказал срочное предупреждение на этот счет во вступительных отрывках «Нового экспресса», опубликованных в 1964 году.
«Рискуя оказаться самым непопулярным персонажем во всей художественной литературе — а история есть художественная литература, — я должен сказать следующее:
Сводите воедино последние новости — Спрашивайте дальше, от государства к деятелю — Кто монополизировал Бессмертие? Кто монополизировал Космическое Сознание? Кто монополизировал любовь, секс и мечты? Кто монополизировал время, жизнь и состояние? Кто отнял у вас то, что принадлежит вам?… Послушайте: Их Сад наслаждений — это конечная канализация… Их Бессмертие, Космическое Сознание и Любовь — дерьмо второго сорта… Держитесь подальше от Сада наслаждений… Отбросьте их эрзац — Бессмертие… Выбросьте их наркотики в канализацию — Они отравляют и монополизируют галлюциногены — научитесь делать это без всякой химии».
Вскоре после того, как Берроуз покинул Кембридж, на сцене появилась еще одна фигура, которой было суждено значительно повысить ставки. Его звали Майкл Холлингсхед, и он оказал глубокое влияние на Лири и его соратников. Искусный англичанин с острым чувством юмора, Холлингсхед когда-то работал в Британском культурном обмене. Живя в Нью-Йорке, он приобрел полный грамм ЛСД-25 (достаточно для десяти тысяч доз), который он разделил со своим коллегой доктором Джоном Бересфордом. Они смешали ЛСД с сахарной пудрой и дистиллированной водой в баночку из-под майонеза, пробуя божественное лакомство ложками. Холлингсхед и раньше курил травку и гашиш, но это было совсем другое дело. Двери восприятия не только широко распахнулись, они слетели с косяков: «То, что я пережил, было равносильно освобождению тела от смерти. Я буквально вышел из оболочки своего тела в какую-то другую странную страну непохожести, которую можно постичь только с точки зрения изумления и тайны, экстатической нирваны».
Вернувшись из своего первого психоделического путешествия, он позвонил Олдосу Хаксли, чтобы спросить его совета о том, что делать с волшебным граммом кислоты. В тот момент Холлингсхед не был уверен, действует ли ЛСД скорее сбиваю-ще с толку, чем просветляюще. Наркотик разрушил его самоощущение: «Реальность, на которой я сознательно основывал свою личность, растворилась в майе, галлюцинаторном фасаде. Лишенный одного вида реальности и не желающий или неспособный извлечь выгоду из возможностей другого, я остро осознавал свою беспомощность, свою крайнюю мимолетность, свое подвешивание между двумя мирами, одним внешним, а другим полностью внутренним». Более того, он был финансово обездолен, и его брак разваливался. Хаксли отнесся к этому с пониманием. Он предложил Холлингсхеду поступить в Гарвард и познакомиться с Тимоти Лири. Хаксли заверил его, что если и есть в Соединенных Штатах какой-нибудь исследователь, заслуживающий внимания, то это доктор Лири.
Холлингсхед уехал в Кембридж со своей майонезной банкой. Лири изо всех сил старался помочь своему посетителю. Он предложил Холлингсхеду бесплатную комнату у себя на чердаке, одолжил ему немного денег и пригласил присоединиться к исследовательской группе по псилоцибину. Естественно, Лири угостил своего гостя грибами, и хотя Холлингсхед хорошо провел время, наркотик был не таким сильным, как ЛСД. Холлингсхед оказал любезность, предложив хозяину немного кислоты, но Лири не горел желанием принимать ее. Очевидно, он придерживался мнения, что если вы попробовали один психоделик, то перепробовали их все.
Однажды вечером Холлингсхед проезжал мимо дома Лири с Мейнардом Фергюсоном, трубачом, и его женой Фло. Они курили косяк в машине. Холлингсхед рассказал им об ЛСД, и им стало очень любопытно. В конце концов он принес свою банку из-под майонеза, и они все приняли по одной порции. В течение часа лекарство начало действовать. Фло считала это фантастическим, и Мейнарду пришлось согласиться; это определенно привело тебя туда. Когда Лири заметил, что лицо Фергюсона светится, как электрический тостер, он решил присоединиться к ним. Он набрал полную ложку и вскоре уже летел.
Это произошло внезапно и непреодолимо. Бесконечное глубокое болото какой-то другой планеты, изобилующее энергией и жизнью, а в болоте росло огромное дерево, ветви которого были раскинуты на мили в высоту и мили в ширину. И тогда это дерево, подобно космическому пылесосу, заработало, и каждая клеточка моего тела погрузилась в корни, сучья и листья этого дерева. Кувыркаясь и вращаясь, вниз по мягким волокнистым дорожкам к какой-то центральной точке, которая была просто светом. Просто светом, но не просто светом. Это был центр Жизни. Пылающая, ослепительная, пульсирующая, сияющая сердцевина, чистый пульсирующий, ликующий свет. Бесконечное пламя, которое содержало в себе все — звук, прикосновение, клетку, семя, чувство, душу, сон, славу, прославляющего, Бога, суровое око Бога. Слившись с этим пульсирующим пламенем, можно было выглянуть наружу, увидеть всю космическую драму и принять в ней участие.
Лири был ошеломлен силой препарата. После своего первого употребления кислоты он бродил ошеломленный и сбитый с толку. Что делать, спросил он себя, теперь, когда рутинная рутина жизни казалась такой бесполезной и искусственной? Не зная, к кому обратиться, он вцепился в Холлингсхеда как в своего гуру. Лири целыми днями ходил за ним по пятам, относясь к англичанину с благоговением. Он был убежден, что этот пузатый шутник, постоянно курящий, с розовыми прожилками на лице от алкоголя, был посланником Самого Господа. Ричард Альперт и Ральф Метцнер, двое ближайших сотрудников Лири, были раздосадованы, увидев его в таком беспомощном состоянии. Они подумали, что он действительно свихнулся, и обвинили Холлингсхеда. Но это был только вопрос времени, когда они тоже попробовали содержимое банки из-под майонеза. Холлингсхед дал препарат всем участникам псилоцибинового проекта, и с тех пор ЛСД стал частью их исследовательского репертуара.
