— Я в феврале семь минут по бумажке говорил.

— Ты в феврале восемьдесят третьего двадцать две минуты говорил не по бумажке. — И ты ещё будешь. Может, через год, может, через пять.

— Не буду.

— Будешь. Я тебя вижу.

Он сложил руки.

— И я тебе только одно скажу. Когда будешь, посчитай сначала.

— Что посчитать?

— Кто останется без работы.

Он смотрел на меня спокойно.

— Я в шестьдесят четвёртом не посчитал. Мне было тридцать лет, я был прав, и я не посчитал. И Соловьиха с тех пор не существует.

Рекомендацию он написал при мне.

Он достал из шкафа лист, ручку, сел к столу и написал её от руки, не спрашивая у меня ничего.

Писал он минут десять.

Писал медленно, останавливаясь, и один раз перечеркнул строку и переписал заново, и я сидел и смотрел, как он пишет.

Потом он подал мне лист.

«Знаю Лыткина Петра Сергеевича с 1976 года по совместной работе в колхозе 'Заря». Работает трактористом, с ноября 1983 г. — бригадиром первой комплексной бригады.

Считаю, что тов. Лыткин П. С. достоин быть принятым кандидатом в члены КПСС.

При этом считаю необходимым отметить, что тов. Лыткин имеет склонность к самостоятельным суждениям и высказывает их публично, что в феврале 1983 г. привело к конфликту на отчётно-выборном собрании. Данное качество считаю положительным.

Секретарь партийной организации колхоза «Заря» Ситников В. Г.'

Я прочитал это дважды.

— Владимир Гаврилович. Третий абзац.

— Что?

— Это же против меня.

— Это про тебя. И это будет читать бюро.

Он забрал у меня лист и положил в папку — не в ту, старую, а в другую, тонкую, где у него лежало моё дело.

— Если ты пройдёшь с этим абзацем, — прибавил он, — то пройдёшь по-настоящему. А если тебя из-за него не примут, значит, и не надо.

Я вышел от него в девятом часу.

Было двадцать второе марта, снег ещё лежал, но уже осел и потемнел, и днём с крыш текло, а ночью подмораживало, и по дороге можно было идти как по асфальту.

Я шёл и думал не про рекомендацию.

Я думал про Соловьиху.

Я эту Соловьиху помнил. Не саму деревню — я в ней не был ни разу, — а название: у нас так называли поле за третьей бригадой, «на Соловьихе», и я лет до пятнадцати думал, что это просто название поля.

А там был пруд.

И двадцать два двора.

И ликвидировали её не по злобе и не по глупости, а потому, что две фермы по восемьдесят голов были нерентабельные, и это была чистая правда, и Хромов был честный человек, и он сделал ровно то, что должен был сделать честный человек.

И моя система, про которую я говорил со сцены двадцать две минуты, в этом месте работала безупречно.

Про то, что я в тот вечер понял, надо сказать точно, потому что я это потом много раз проверял.

Я понял, что Ситников — единственный человек в этом селе, который думал про то же, про что и я.

Не Митрич, который знает, что всё всегда поворачивается.

Не Веник, который записывает, чтобы было записано. Не Семёныч, который писал, чтоб лежало. Не Зина, которая ведёт вторую тетрадь.

Все они делают.

А Ситников двадцать лет сидит и думает, и додумался ровно до того же места, до которого дошёл я, — и разница между нами только в том, что он до него дошёл своим умом за двадцать лет, а я приехал на готовом из другого времени.

И он на этом месте остановился и замолчал.

А я на этом месте начал раздавать слова.

Бюро было двадцать восьмого марта, в райкоме.

Прошло оно за одиннадцать минут.

Мне задали четыре вопроса: биография, работа, устав, международное положение. На международном положении я ответил про размещение ракет, и ответил, между прочим, по последним данным, а не по методичке.

Про третий абзац меня не спросили.

Его прочитали вслух — читал его инструктор, ведший дело, — и в кабинете на секунду стало тише, и второй секретарь райкома посмотрел на Ситникова.

Ситников сидел прямо.

— Ваша рекомендация, Владимир Гаврилович?

— Моя.

— Вы считаете это положительным качеством?

— Считаю.

И всё.

Проголосовали единогласно, и мне объявили, что кандидатский стаж — год, и что в марте восемьдесят пятого меня будут принимать в члены.

Кандидатскую карточку я получил в апреле.

Домой из района мы ехали вдвоём, в председательском «уазике», без председателя.

Ситников сидел впереди, я сзади.

Дорога была весенняя — то есть никакая: разбитая, с колеёй, полной воды, и Витька Журавлёв, который нас вёз, всю дорогу матерился.

Мы с Ситниковым не разговаривали.

Он один раз обернулся, когда мы выехали на грейдер, и обронил:

— Ну вот и всё.

— Ну вот и всё.

И больше за сорок километров не было сказано ни слова.

А в мае он мне отдал ту папку.

Отдал он её без всяких церемоний: принёс в мастерскую, положил на стол в выгородке и объяснил, что ему её держать больше незачем, а мне, может, пригодится.

Я её тогда не открыл.

Сеять мы начали двенадцатого мая.

Май восемьдесят четвёртого был поздний: снег сошёл только к двадцатому апреля, земля прогрелась к десятому мая, и всё сдвинулось на неделю против обычного.

Двенадцатого вышли в поле.

К двадцатому мая — а двадцатое было воскресенье — мы отсеяли две тысячи двести гектаров из трёх тысяч четырёхсот, и это было хорошо, и Аркадий Павлович на планёрке пообещал, что если так пойдёт, то закончим к двадцать восьмому.

Так и пошло.

Мы кончили двадцать девятого, потеряв один день на дожде, и это был лучший сев за пять лет, и никто по этому поводу особенно не радовался, потому что сев — это только начало.

Двадцатого я работал на севе сам.

Бригадир на севе вообще-то не должен сидеть в тракторе: у него шесть агрегатов, семнадцать человек, подвозка семян, заправка, ремонт и сводка к восьми вечера.

Но двадцатого у меня заболел Клюев.

Заболел он всерьёз — спина, — и заменить его было некем, потому что все были расставлены, и я сел на его агрегат сам и отработал полную смену.

И это был лучший день за весь тот год.

Я это говорю совершенно всерьёз.

Я двенадцать часов ходил челноком по полю за третьей бригадой — по той самой Соловьихе, — и мне за эти двенадцать часов не задали ни одного вопроса.

Никто не подошёл.

Никто не спросил про рукавицы, про отгул, про наряд, про то, когда починят, и почему у Прохорова, а не у меня. Меня просто не было: я сидел в кабине, смотрел на маркер и держал стык.

К вечеру у меня всё болело.

Спина, плечи, шея, правая нога от педали — и это было то самое, чего мне не хватало восемь месяцев, и я вечером сидел на крыльце, и мне было хорошо, как в июле восемьдесят третьего.

Про сводку по звеньям надо рассказать, потому что она была интересная.

Зина в апреле сделала расчёт.

Расчёт был по моей просьбе — я его попросил ещё в марте, — и суть его была вот в чём.

У меня в бригаде четыре звена.

Звенья эти сложились сами, ещё до меня, по технике и по людям, и никто никогда не считал, сколько какое звено даёт в пересчёте на человека и на эталонный гектар.

Считали всегда по бригаде целиком.

Я попросил посчитать по звеньям, и Зина посчитала, и посчитала за две недели, подняв все наряды за восемьдесят третий год.

Получилось следующее.

Первое звено — Дудник, Прохоров, ещё двое — давало сто восемнадцать процентов к средней по бригаде.

Второе — сто четыре.

Третье — восемьдесят девять.

Четвёртое — сто двадцать шесть.

В четвёртом звене работали трое.

Мишка Загорулько, Санька Кузнецов и Гнидин.

То есть, если считать по бумаге, лучшее звено в бригаде состояло из человека с выговором за появление в нетрезвом виде, человека с двумя днями прогула и человека, который запивает каждый февраль.

Зина принесла мне этот расчёт в контору.

Она положила его на стол, и я его прочитал, и мы с ней минуты две молчали.