Тётя Нюра стояла в глубине магазина у ящиков.

Тётя Нюра меня не любила. Она не любила меня целый год, аккуратно и без скандалов, и здоровалась через раз, и это было понятно и справедливо, и я к этому притерпелся.

Она подошла и поздоровалась первая.

— Здравствуй, Петя.

— Здравствуйте, тёть Нюр.

— Мать здорова?

— Здорова.

— Ты заходи.

И ушла обратно к ящикам.

Я вышел на улицу с солью, спичками и печеньем, и постоял на крыльце, и подумал, что за зиму, видимо, что-то во мне изменилось настолько, что это стало заметно даже тёте Нюре.

Мысль была приятная.

Людка пришла к семи.

Она пришла прямо со склада, в халате, который не сняла, и с мокрыми от воды руками, и села на нашу лавку у забора, вытянув ноги.

— Жарко.

— Жарко.

— У нас в складе плюс тридцать четыре. Я термометр повесила.

— Зачем?

— Чтоб знать, отчего я умираю.

Я отдал ей печенье. Она посмотрела на пачку, потом на меня.

— Ты купил печенье?

— Купил.

— Ты никогда не покупаешь печенье.

— Клавдия меня напугала.

Людка съела три штуки подряд и стала рассказывать про завоз: что привезли кильку в томате триста банок, а тушёнки не привезли ни одной, и что кильку возьмут за неделю, потому что жара, и что она в этом ничего не понимает и понимать не хочет.

Потом замолчала и стала стряхивать с халата крошки.

— Мамка сегодня полы мыла.

— И что?

— Ничего. Она полы моет в субботу.

Она качала ногой, и я в тот момент как раз смотрел на её ноги и поэтому ничего не понял.

Мать вернулась с вечерней дойки в половине девятого.

Она пришла, села на табуретку у порога и полторы минуты сидела, ничего не делая.

Потом встала, вымыла руки и полезла в сундук.

Я сидел на крыльце и курить не курил, а просто сидел, потому что вечер был такой, что уходить в дом не хотелось: солнце село, а светло, и по огородам стелился дым от чьего-то костра, и над лужей у колонки стояли комары столбом.

В доме что-то шуршало.

— Мам, ты чего там?

— Ничего.

Я зашёл.

Сундук был открыт, и мать сидела перед ним на полу, подобрав юбку, и на коленях у неё лежала стопка. Я подошёл и посмотрел.

Рушник. Два рушника. Скатерть с мережкой, которой я в жизни не видел на нашем столе. И отрез — синий, тяжёлый, аккуратно свёрнутый, перевязанный ниткой.

— Это откуда?

— Отрез — из сельпо. В апреле брала.

— Зачем?

— Затем, что был. — Мать разгладила ткань ладонью. — В апреле был, а сейчас нету.

— А на что?

— Мало ли на что.

Она сложила всё обратно, ровно, слой к слою, и закрыла крышку, и села на сундук сверху, и посмотрела на меня.

Смотрела она долго.

Я в это время думал про комбайны, которые до августа надо было поставить на ход все, и про иглу к карбюратору, которой не было ни у нас, ни в Сосновке, ни в «Сельхозтехнике».

— Осенью, что ли? — спросила мать.

— Что осенью?

— Ты меня не переспрашивай.

Я стоял посреди горницы с соображением, что меня о чём-то спросили, и с полным непониманием, о чём именно, и мать смотрела на меня снизу вверх, сидя на сундуке, и ждала.

— Ну осенью, — сказал я.

Мать кивнула.

Она кивнула коротко, встала, поправила половик у двери и пошла на кухню, и загремела там ухватом, и я услышал, как она с силой двинула заслонку.

Только тогда до меня дошло, что я, кажется, что-то сказал.

Я вышел во двор.

Во дворе было темно и тепло, у соседей брякала цепь, и от колонки шёл женский разговор — три или четыре голоса, ровных, негромких, и они замолчали, когда скрипнула моя калитка, и через секунду начали снова, но уже про другое.

Лёг я в сенях, на топчане, и сна не было минут пятнадцать, что для меня было много.

В первой жизни в июне восемьдесят третьего у меня была жена и сын шести месяцев.

Я это помнил как факт, как помнят строчку в анкете, и не помнил при этом ни одного дня из того июня. Ни жары этой, ни сена, ни того, что мы вообще тогда делали. Восемьдесят третий год у меня в памяти был серый и гладкий, как обмылок: помню, что был, и всё.

И это было единственное, что меня всерьёз пугало. Чем всё кончится, я знал твёрдо, а помнил через раз, и спросить было не у кого.

Я перевернулся на другой бок.

За стенкой в доме мать всё ещё чем-то занималась — не гремела, а именно занималась, тихо и долго, и когда я уже засыпал, до меня дошло, что она перестилает постель.

В понедельник должны были приехать какие-то по распределению.

Я про них к утру забыл.

Шестого июня Гнидин орал с семи утра.

Орал он в мастерской, у ворот, где обычно курят, и орал не на кого-то конкретно, а в пространство, и от этого получалось особенно внушительно. Мужики стояли вокруг с папиросами и слушали с тем же удовольствием, с каким слушают гармонь.

— Пятый год! — говорил Гнидин. — Я в очереди пятый год! У меня Танька на сундуке спит! На сундуке, я вам говорю, ей девять лет, у неё ноги уже с сундука свисают!

— Свисают, — подтвердил кто-то.

— А ему — с ванной!

— С какой ванной?

— С такой! Там ванна! Мне Пыжов сказал — там ванна стоит, чугунная, белая!

Мужики загудели.

Про ванну знали все и до Гнидина — про неё в селе говорили с марта, — но услышать это в исполнении человека, у которого дочь спит на сундуке, было куда интереснее.

— И раковина, — добавил Гнидин мрачно.

— Ну раковина-то что.

— А то, что у меня рукомойник! Гвоздём проткнутый!

Мишка сидел на верстаке, болтал ногами и подавал реплики.

— Гнида, ты не кипятись. Тебе на будущий год дадут.

— Мне четвёртый год говорят «на будущий»!

— Ну вот. Стабильно.

Гнидин повернулся к нему всем корпусом, но тут в ворота заглянул Сомов, и Гнидин заткнулся, потому что орать при Сомове было бесполезно: Сомов на такие вещи не реагировал вообще, у него для этого не было отдельного выражения лица.

— Лыткин.

— Тут я.

— Летучку заводи.

— У меня нож.

— Нож после. — Сомов уже уходил. — Пыжов там бегает, ищет машину. Съезди.

Я вытер руки и пошёл заводить.

С восьми утра стояла жара, какая у нас случается не каждый июнь: без ветра, с белым небом и с маревом над дорогой уже к десяти. Рубаха у меня к этому времени прилипла между лопаток и держалась там до вечера.

Автобус из района приходил в половине двенадцатого.

Я подогнал летучку к конторе за десять минут и стал ждать, и, пока ждал, ко мне подсел Пыжов — вспотевший, с папкой под мышкой, в белой рубашке, которую он надевал на все случаи, когда считал случай важным.

— Ты не уедешь? — спросил он.

— Куда я уеду.

— Ты подожди, ладно? Их же с вещами.

— Много вещей-то?

— Не знаю. — Пыжов заглянул в папку, будто там могло быть написано. — Двое их. Муж и жена.

На площадке перед конторой к этому времени стояло человек восемь, и стояли они без всякого дела: две бабы с фермы, которых там быть не должно было в это время, Клавдия из сельпо, Твердохлеб с рубанком в руке, зачем-то принесённым, и трое пацанов на велосипедах.

Автобус пришёл в двенадцать без чего-то.

Из него вылезли сначала тётка с двумя вёдрами, потом мужик с рулоном рубероида, а потом уже эти.

Он вышел первым и подал руку жене.

Ему было года двадцать четыре. Худой, высокий, в очках в тонкой оправе, в светлом плаще, который в этих местах в июне носить некому и незачем, в городских ботинках на тонкой подошве. В левой руке портфель.

Она была ниже его на голову, в платье, и волосы у неё были подобраны наверх так, как у нас не подбирал никто.

Они постояли секунды три и стали доставать из багажного отделения вещи.

Вещей было четыре: два чемодана, узел и ящик.

Ящик я подхватил первым, потому что стоял ближе, и чуть не сел.

Он был килограммов на шестьдесят, сколоченный из горбыля, с верёвочными ручками, которые врезались в пальцы сразу. Я его донёс до летучки на упрямстве и потом ещё минуту стоял, дыша через нос.