Вот и весь механизм.

Никто никого не подсиживал. Все были правы: и Аркадий Павлович, которому нужен работающий бригадир, и Лобанов, которому нужен оклад и покой, и мужики, которым проще спросить у меня, и я, которому проще ответить.

Тридцатью девятью гектарами гидравлики Дудника это началось.

Мишка в те дни ходил с записной книжкой.

Книжку он завёл для Дробота: он туда записывал всё, что вспоминал из своего забайкальского опыта, и вспоминал он по три-четыре пункта в день, в самое неподходящее время.

— Петь, дай ручку.

— Ты чего опять?

— Вспомнил. Про сапоги.

Он записывал, шевеля губами, и книжка эта к концу октября распухла до двадцати с чем-то страниц.

Один раз он спросил у меня совета всерьёз.

— Слушай. Он же там будет один.

— Он там будет с сотней таких же.

— Ну да. — Мишка почесал затылок. — А если ему плохо будет?

— Тогда ему будет плохо. И он это переживёт.

— А если не переживёт?

Вот на этот вопрос отвечать было нельзя ни одним из тех способов, какими я располагал.

— Переживёт, Мишк.

— Ты откуда знаешь?

— Знаю.

Он посмотрел на меня и, что удивительно, не стал переспрашивать.

Он вообще в те две недели поумнел, и это было заметно, и мне это очень не нравилось, потому что за счёт чего он поумнел, было понятно.

Дома в тот вечер была Людка.

Она сидела с матерью, и они клеили конверты — не письменные, а те бумажные пакеты, в которые на свадьбе раздают гостинцы.

Клеили они их клейстером из муки.

— Сколько наклеили?

— Сорок. Ещё сорок надо.

Я сел и стал клеить третьим.

Клеить конверты — работа тупая и приятная, и первые минут двадцать мы клеили молча, и было хорошо.

Потом мать вышла к корове.

— Лобанова на склад переводят.

Людка подняла голову.

— Значит, тебя бригадиром.

— Не обязательно.

— Обязательно.

Она провела языком по краю бумаги и склеила.

— Петь.

— М.

— Бригадиру дом дают?

Я положил конверт.

Вопрос был совершенно нормальный, и задан он был совершенно спокойно, и любая женщина в этом селе задала бы его первым.

— Дают. Со временем.

— Со временем.

— Люд, там очередь тридцать один человек.

— Я знаю, сколько там очередь. — Я в сельпо работаю, мне про эту очередь каждый день рассказывают.

Она взяла следующий лист.

— Я не про очередь спрашиваю. Я спрашиваю, ты просить будешь.

Я молчал.

— Ага.

И стала клеить дальше.

Ночью я вышел на крыльцо.

Подмораживало. Лужи стояли ледяные, и лёд под сапогом лопался с тем особым осенним звуком, который бывает только в октябре и только по тонкому льду.

В новом доме у Ганиных горел свет.

Я стоял и думал про Кузьмина, про то, что через год потечёт труба, и про то, что виноват в этом будет не он.

Потом я подумал, что Кузьмин ошибся в одном.

Он сказал: «Тебе через год бригаду брать».

Не через год.

Через четыре дня.

Вызвали меня в пятницу, двадцать восьмого, в четыре часа.

Не тридцать первого, как обещал Лобанов, а раньше на три дня, и я до сих пор думаю, что это было сделано нарочно.

Потому что двадцать девятого была моя свадьба.

Аркадий Павлович был в кабинете один. Гаврилыч сидел у себя, Зина уехала в район, и в конторе в пятницу к четырём вообще оставалось человека три.

— Садись.

Я сел.

Он не стал ничего объяснять и не стал предисловничать.

— С первого ноября бригадиром первой комплексной бригады. Оклад сто девяносто. Приказ подпишу в понедельник.

Я молчал.

— Ты чего молчишь?

— Думаю.

— А чего тут думать? — Он посмотрел на меня. — Ты её с августа ведёшь.

Вот это, между прочим, было сказано ровно.

Без упрёка, без намёка и без всякой задней мысли: он просто описал то, что было, и то, что видели все, включая его самого.

— Я не веду.

— Ведёшь, Лыткин. Мне Сомов ещё в сентябре доложил, что мужики ходят к тебе. Мне Лобанов вчера подтвердил, что ты потянешь. Я тебе не комплимент делаю, я тебе говорю, как есть.

— Понятно.

— Согласен?

Тут мне надо кое-что объяснить.

В той жизни я никогда ничем не руководил до тридцати пяти лет, а после тридцати пяти руководил постоянно — сначала участком, потом базой, потом всем хозяйством, — и я знаю про это одну вещь, которую в двадцать три года не знает никто.

Должность не даёт власти.

Должность даёт обязанность. Власти в ней ровно столько, сколько ты сможешь отнять у обстоятельств, а обязанностей — все, какие есть.

Я это знал.

Я знал, что бригадир — это человек, которому звонят в шесть утра, потому что не завёлся трактор, и в одиннадцать вечера, потому что кто-то напился, и что он отвечает за то, на что не влияет, и что за это ему платят на пятьдесят рублей больше.

И я ответил:

— Согласен.

Не потому, что не понимал. Именно потому, что понимал.

Потому что за август и сентябрь я успел попробовать: когда ты решаешь, куда поставить бочку с соляркой, и её ставят туда, куда ты сказал, — это, оказывается, приятно. Мне было двадцать три года, и мне это нравилось, и в этом всё дело.

— Ну и хорошо.

Дальше он взял ручку.

— Теперь про остальное.

— Про какое остальное?

— Про то, за что ты будешь спрашивать. — Аркадий Павлович придвинул к себе лист. — Первое. Ремонт. У тебя одиннадцать комбайнов и девять тракторов, план тебе спущен, запчастей нет. Как выкручиваться, знаешь?

— Знаю.

— Как?

— Разобрать три на запчасти и поставить восемь на ход.

Он поднял голову.

— А в отчёте что?

— А в отчёте одиннадцать в работе.

— Правильно. — Аркадий Павлович записал.

Вот такой у нас был разговор о принципах, и он занял примерно двадцать секунд, и ни один из нас в нём не соврал.

— Второе. Люди. У тебя тридцать четыре человека, из них семеро пьющих и трое совсем никаких. Гнидина знаешь?

— Знаю.

— Гнидин у тебя запьёт в феврале. Он запивает каждый февраль.

— Знаю.

— Что делать будешь?

— По обстоятельствам.

— Не по обстоятельствам. По приказу. Ты будешь на него писать, а я буду подписывать. И вот тут ты у меня в первый раз и упрёшься.

Тут он ошибся только в сроке.

— Третье. Жильё.

Я поднял голову.

— Ты женишься завтра.

— Завтра.

— Жить где будете?

— У матери.

Аркадий Павлович отложил ручку.

— Лыткин. Я тебе сейчас скажу одну вещь, и ты меня послушай, потому что я это говорю не для тебя.

— Слушаю.

— На восемьдесят четвёртый год у нас в плане застройки два дома. Один на две семьи, сдача в четвёртом квартале. — Он смотрел на меня. — Одна половина — Гнидину, у него одиннадцатый номер в очереди и четверо в двух комнатах. Вторую я могу записать за тобой.

Я подумал секунды три.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что у меня мать в пятистенке одна. Дом тёплый, подпол сухой, места хватает.

— Ты понимаешь, что это на год вперёд?

— Понимаю.

— И что второй раз я тебе это не предложу?

— Понимаю.

Он посмотрел на меня внимательно, и я в первый раз за весь разговор увидел на его лице что-то похожее на интерес.

— А жена твоя как?

— Она согласна.

Соврал я тут ровно наполовину.

Людка никогда не говорила, что она согласна жить у матери. Она говорила: «Я к Марфе Ивановне привыкну». Она говорила это три раза, и все три раза я слышал в этом согласие, потому что мне было удобно слышать в этом согласие.

— Ну, дело твоё.

И вычеркнул.

Он вычеркнул одну строчку в своём листе, и на этом вопрос был закрыт, и вторую половину дома в понедельник записали за Тимофеевым, у которого дочь выходила замуж.

— Ну и четвёртое.

Голос у него переменился.

Он положил ручку, откинулся на спинку и посмотрел в окно, где было уже темно, потому что конец октября.