‐ Меченый, левая первый патрон подаёт с задержкой. Считай точно.

Я насчитал восемь задержек из десяти. Она полезла менять пружину и со мной больше не разговаривала.

Кормили в те дни скверно. Кухня отстала вместе с остальным хозяйством, и Спиридоныч двое суток варил концентрат на воде, добавляя туда что придётся. Мучился он от этого больше нашего: подходил, смотрел, как мы едим, и повторял, что это не еда, а недоразумение, и что вот на месте он развернётся. Я тем не менее съедал свою порцию и добавку сверху.

Девятнадцатого привезли почту, и мне пришло сразу пять писем и конверт из дивизии.

В конверте была та самая карточка. Фотокорреспондент про меня всё‑таки не забыл, только шёл снимок два месяца. На нём у новой машины стоял Голубь, а я попал с краю, вполоборота, и через всю левую половину лица у меня шла белая полоса.

Я держал эту карточку и мне стало странно. В той жизни у меня было тысяч десять фоток, и ни одной я не держал в руках, просто листал большим пальцем, зная, что неудачный кадр можно переснять. Артём заглянул через плечо и объявил, что вышло хорошо и что я тут строгий. Кондрат смотрел дольше и заметил только, что машина на снимке не наша.

Двадцатого немец под Ахтыркой ещё огрызался, и нас гоняли туда дважды. Двадцать первого нас перебросили юго‑восточнее, под Богодухов, на скошенное поле у самой дороги, и оттуда до Харькова было меньше часа туда и обратно.

Двадцать второго вечером Батя собрал наших у капонира и посчитал вслух, не открывая тетради.

‐ С третьего числа полк сделал пятьсот девяносто четыре вылета. Не вернулось семеро. Двое пришли сами, один в госпитале. Сбитых на полк тридцать один, подтверждённых двадцать два. Он помолчал, глядя мимо нас, в сторону дороги.

‐ Не расслабляться. Они ещё трепыхаются.

За ужином Аркаша достал свою гармошку, но играть не стал: продул, постучал о ладонь, вытряхнул пыль и убрал в карман. Лукин посидел рядом и ушёл спать. Все были никакие.

Осколок в предплечье в ту неделю зашевелился. По ночам тянул сильнее, а к двадцать второму под кожей нащупывалось что‑то твёрдое и подвижное, и я трогал его пальцем перед сном, как шатающийся зуб.

Я лежал на свежих нарах, где доски ещё пахли смолой и не были ошкурены, слушал, как за стенкой Пахомыч в третий раз объясняет кому‑то про промасленную бумагу и поясницу, и считал в уме, сколько нам осталось до Харькова. Выходило немного.

В ночь на двадцать третье на юго‑востоке стояло зарево. Часовой у крайнего капонира разбудил моториста посмотреть, тот разбудил ещё кого‑то, и к трём часам у бруствера топталось человек десять. Спорили, что горит. Одни говорили ‑ Харьков, другие ‑ что до Харькова полста километров, а значит, ближе, и скорее всего склады у станции. Разошлись, ничего не решив. В пять нас подняли.

Задачу Батя поставил в шесть у полуторки.

‐ Сопровождаем «илов». Работают по дороге на Мерефу, там немец отходит. Восьмёрка. Ведёт Голубев.

Он посмотрел на нас и повторил про дорогу ещё раз, глядя на меня.

‐ Наши пойдут низко и по два захода. Второй самый опасный, к тому времени их уже будут ждать. Чтоб над ними было пусто, связали и держите.

Внизу шли мы с Артёмом и Кузьмин с Лапшиным, выше Голубь с Мезенцевым и Пётр с Гавриловым. Взлетели в шесть сорок, собрались над рощей и пошли на юго‑запад, догоняя штурмовиков уже за передком.

По дороге тянулись машины, повозки, между ними пешие, и всё это сбилось у моста через мелкую речку в пробку километра на полтора. «Илы» вошли двумя шестёрками с высоты метров триста и прошли вдоль колонны. После первого захода на дороге горело в четырёх местах, а с обочин побежали в стерню.

‐ Кама, я Тополь. Юго‑восточнее вас пара, идут снизу.

На самом деле их навалилось из‑за дыма шесть, четвёркой и парой, и они устремились именно туда, куда «илы» должны были прийти во второй раз.

‐ Работаем, ‑ скомандовал Голубь. ‑ Мезенцев, вперёд. Я сзади.

Я даже головой дернул. С июля он держал парня справа сзади и не пускал дальше, чем на длину собственного крыла, и сколько Мезенцев ни просился, ответ был один.

Мезенцев пошёл неровно, с перебором по крену, и первую очередь дал явно рано, метров с четырёхсот. Но четвёрка внизу распалась. Голубь достал крайнего на выходе, когда тот отваливал вправо. Я видел, как от него полетели куски, и он завалился на спину.

Мне достался другой. Он проскочил над моей кабиной в развороте, слишком быстро и слишком близко. На выводе он провис, я довернул, повёл его по нижнему обрезу кольца и дал длинную. Попал в корень правой плоскости и куда‑то дальше по фюзеляжу. Он не загорелся, скорее потерял управление: пошёл вниз пологой спиралью, всё круче, и врезался в стерню километрах в двух от дороги. Двадцать вторая. Пост потом подтвердил, потому что видели с земли артиллеристы.

‐ Пятый, справа сзади! ‑ Артём. И тут, не дожидаясь ответа: ‑ Ушёл, я его отогнал.

Второй заход «илы» отработали, как положено, и никто им не помешал. Мост не тронули ‑ не за ним шли ‑ но на подходе к нему дорога встала намертво, и я, отворачивая, видел сверху, что там уже ничего не движется.

Мезенцев вылез из кабины и стоял у плоскости, ожидая разноса, а Голубь прошёл мимо и бросил на ходу, что во второй раз пусть ближе подходит, а то так и будет пугать. Парень постоял ещё немного и пошёл за ним.

Кондрат уже нёс свою банку.

‐ Второй ряд справа, как и говорил. Краска ложится ровнее, чем слева.

‐ Что ж, рисуй. Так даже лучше будет.

‐ Краску, командир, я развожу гуще, чем в июле. Она так меньше шелушится. Видел, у нас третья звезда плохонькая стала.

Он лазил по борту ещё минут двадцать, а я сидел на бруствере и ждал заправщик.

Клава пришла с двумя девчатами и лентами. Она в те дни была сердитая: ящики с патронами вскрывали прямо на земле у капониров, крышки срывали чем попало, и патроны были в песке и пыли. Каждый она обтирала тряпкой на колене.

‐ Меченый, ты сколько дал очередей?

‐ Три. Одну длинную.

‐ Длинная это сколько? ‑ Она затянула лючок и разогнулась. ‑ Полторы секунды или четыре? Мне же по остатку набивать.

Я не знал. Такое никогда не считал. Но от этого зависело, сколько Клаве сейчас набивать и сколько раз придется разогнуться.

Патрон в то утро приволок к землянке оружейников четыре гильзы, и все были немецкие, найденные где‑то за дорогой. Заднюю лапу он теперь заносил вбок и на бегу заваливался, но его это не останавливало.

Неделя, на которую врач запретил Гаврилову сапоги, закончилась двадцать третьего. Он с утра обулся, походил час, потом снял и вернулся к пахомычевым опоркам, у которых к тому времени были разрезаны задники.

Второй раз мы с Артёмом пошли в одиннадцать. Задача была простая на словах: посмотреть дороги западнее города и доложить, что там. С высоты я узнавал город плохо, потому что ни разу не видел его целым.

В нем горели отдельные полосы и пятна, дым стоял столбами там, где было безветренно. Чёрных прямоугольников без крыш было столько, что я перестал их отмечать. По улицам с востока входили наши, я видел танки на перекрёстках и пеших вдоль домов.

Про Харьков я знал одно: этот раз последний. Больше его не отдадут. Одиннадцатого числа я себе пообещал, что возьмут через неделю ‑ из школьного курса это выходило само собой. Промахнулся на пять суток. А что там было в городе за эти два года и сколько людей в нём осталось к августу, понятия не имею. На дорогах западнее было пусто, а на юго‑западной отходили колонны противника. Я передал квадрат и направление. Вот тут по нам и открыли огонь.

Зенитки стояли у переезда, две или три, малый калибр, и работали грамотно, с упреждением, не по мне, а по тому месту, куда я шёл. Рванул вверх и вправо, Артём ушёл вниз, и это его подвело: внизу его подхватили ещё и пулемётами.

‐ Пятый, я второй. Меня зацепило.