Двадцать девятого взяли Бобруйск. Днём мы ходили над дорогами западнее города и видели, что осталось. Тридцатого перелетели вперёд на площадку у сожжённой МТС в шестидесяти километрах от прежнего поля.

Спиридоныч приехал грузовиком на другой день и обнаружил, что место под кухню занято чужим БАО. Слышно его было от штабной землянки.

‐ Я тут при трёх командующих становился! Я тебе покажу, где твоя бочка!

Бочку он в итоге отбил, а место всё равно уступил и до вечера рассказывал, что сделал это из великодушия. Ремизов вечером сидел на ящике и переписывал из тетради стихотворение, шевеля губами. Косых стоял рядом и ждал, когда тот освободится. Они с ним теперь везде ходили вдвоём, и Косых по дороге объяснял ему что‑нибудь важное.

Патрон приехал той же машиной, обошёл новое место по кругу и к темноте приволок к землянке оружейников кусок немецкой телефонной трубки.

За первые дни июля мы встретили одну пару противника, и та ушла на запад, едва нас увидев, не приняв боя. Преследовать ее не стали. Небо над нашими квадратами стояло высокое и чистое. С утра до вечера там проходили только свои: штурмовики шли волна за волной на трёхстах, выше тянулись девятки, ещё выше кто‑то тянулся с востока на запад.

Работы от этого меньше не стало, просто она стала другой. Немецкие тылы и остатки частей, не успевшие уйти на запад до третьего числа, теперь шли только ночью, а с рассветом заводили обозы и машины под деревья и стояли там весь день. Значит, искать их надо было в лесу.

Стояли мы всё там же, на площадке у сожжённой МТС, куда перелетели тридцатого. Наземные подтянулись за сутки, чужое БАО у нас так и сидело под боком, и Спиридоныч с ним каждое утро что‑нибудь делил.

Задачу первого июля Батя ставил у карты, приколотой к фанере четырьмя гвоздями.

‐ Истребителей вам больше никто не обещает. Дают дороги. – Он провёл ногтем по синей нитке шоссе. – Один заход, и уходим. Кто пойдёт по второму разу, будет объясняться со мной.

Мезенцев спросил, а если после первого захода там ещё останутся.

‐ Значит, пусть. Заявку на «горбатых» подам я.

Своих Голубь собрал отдельно у крайнего капонира и говорил минуты три. Квадраты по парам, кто где смотрит, куда выходить после захода. Про второй он не повторил, зато сказал, во сколько выходить, если кого‑то потеряли из виду.

Второго июля мы взяли восьмёркой дорогу за рекой, ту, что шла на юго‑запад через сплошной лес. С высоты она читалась как трещина в зелёном полотне: узкая, тёмная, с рыжими выбоинами на поворотах. У брода дорога выходила на открытую местность, и вот там‑то мы их и нашли.

Стояли плотно. Подводы, две гусеничные машины, между ними лошади, и всё это сбилось у съезда к воде, потому что настил на броду был разбит, его чинили.

‐ Кама, я первый. Работаем поперёк. Пара за парой, интервал двадцать. Второй заход не делаем.

Я зашёл первым с северо‑востока наискось из‑под солнца и прошёл над этой кашей на ста метрах, дав длинную от съезда к воде и до головы. Ла‑5 в этом деле неудобен: обе пушки на капоте бьют кучно, но их всего две, поэтому очень уж тянет задержаться на второй круг, а нельзя. Третьим или четвёртым от съезда стоял грузовик с бочками в кузове, и его разнесло сразу.

Снизу в ответ донеслась винтовочная трескотня, и один раз откуда‑то из‑за подвод ударило очередями. Артём прошёл следом за мной с интервалом секунд в пятнадцать. Дальше пошли Косых с Ремизовым, потом Кузьмин. Когда я развернулся посмотреть, у съезда все было в огне: от бочек занялись соседние машины, дым шёл низко и тянулся вдоль воды на юг, так что хвоста колонны было уже не разглядеть. По лугу во все стороны разбегались лошади, и одна тащила за собой опрокинутую повозку.

‐ Первый, я шестой. По моей паре с опушки бьют. С правой опушки.

‐ Понял, не лезь туда. Собираемся.

Обратный путь занял минут двадцать, и я всю дорогу пересчитывал в голове, что мы сделали за эти пять минут у брода. Получилось больше, чем за всё прошлое лето в воздухе. Работа была нетрудная, и это было непривычно.

Ремизов на земле вылез, обошёл машину и нашел четыре дырки в правой плоскости, две из которых пришлись в сантиметрах от бензобака. Кондрат, зашедший к соседу за ключом, посмотрел и объяснил, что это ерунда, а вот если бы пуля прошла на ладонь левее, тогда бы Ремизов сейчас разговаривал не с нами.

‐ Спасибо, – Ремизов подумал и добавил: – Утешил.

Третьего числа взяли Минск. Мы узнали об этом к вечеру, когда связной У‑2 привёз пакет из дивизии. Ковригин собрал у кухни всех, кто был на земле, вытянул руку с листом и прочитал приказ раскатисным голосом. Салют в тот вечер давали из трёхсот двадцати четырёх орудий, двадцать четыре залпа. Приёмник у нас в те дни работал через раз, так что этот салют послушать не удалось.

В Минске я один раз был. Часа четыре между поездами зимой; помню эскалатор на вокзале, кофе, который я взял и не допил, потому что спешил. Город толком не изучил и не запомнил. Тогда казалось, что не время глазеть на достопримечательности и любоваться красотами. А ведь наверняка было на что посмотреть…

Поле было сухое, ровное и без единой тени, и к полудню на стоянках стояло такое пекло, что фонарь нельзя было тронуть голой рукой. Кондрат затянул мою кабину куском парашютного шёлка от контейнера.

‐ До вылета. Сам сниму, ты не трогай

Третьего же днём Артём с Гавриловым нашли за фундаментом МТС четыре улья. Стояли они в бурьяне, три пустых и разбитых, а четвёртый живой. Артём обошёл его, послушал и объявил, что семья хорошая, и брать надо сейчас, пока цветёт луг. К августу уже ничего не возьмешь: обычно в августе идёт гречиха, а ее сеять три года было некому.

Дальше он полдня выпрашивал у Клавы марлю, соорудил себе сетку на пилотку, развёл дымарь из консервной банки и полез. Работал он спокойно и медленно, и всё равно вылез с шишкой над бровью и с двумя на шее.

Мёду вышло полведра, тёмного, в крошках воска. Артём попробовал с ножа и сказал, что тёмный он от сот, которые никто три года не менял, а сам мёд свежий, липа пополам с лугом. Спиридоныч сперва долго объяснял, что мёд у него в раскладке не значится и он его не примет, а потом взял и раздал на весь полк по ложке, а остаток отнёс Клаве. Она выдавала его, если у кого горло заболит.

Гаврилов свою ложку съел за две секунды и объявил, что после войны заведёт пасеку. Артём, у которого пасека была уже фактически, посмотрел на него с сомнением.

В ночь на четвёртое в лесу за нашим полем стреляли. Началось около часа северо‑восточнее, километрах в трёх: сперва одиночные, потом длинная очередь, потом всё стихло минут на двадцать и началось ближе. Полк подняли.

Воевать на земле нам было особо нечем. У лётчиков пистолеты, у технарей карабины, а стрелковая рота, которая должна прикрывать поле, была у чужого БАО и стояла у складов в четырёх километрах. Пахомыч притащил свою винтовку, которую возил за полком ещё с Донбасса, и уселся с ней на ящик у капонира с таким видом, будто ждал этого два года.

Батя расставил посты вокруг стоянок, приказал не курить и не орать и всю ночь ходил сам от поста к посту. Я сидел с Артёмом и Гавриловым у крайнего капонира на ящиках и слушал лес. До рассвета никто не вышел. Спали в ту ночь, кажется, только Спиридоныч и Патрон.

А утром они вышли сами к кухне. Их было четырнадцать. Впереди шёл высокий без пилотки с палкой, на которой висело что‑то белое. Не флаг, конечно, а скорее кусок нательной рубахи. Шли медленно, растянувшись, и шагов за пятьдесят до кухни остановились и подняли руки.

Спиридоныч в этот момент стоял к ним спиной и мешал в котле. Первым их заметил моторист из второй, заорал, и дальше понеслось: кто‑то бежал за карабином, кто‑то, наоборот, залёг, а Пахомыч возник из‑за термосов со своей трёхлинейкой и очень громко объявил всем, что стрелять по кухне никому не даст.