Двадцать пятого привезли почту и горючее, так что рады были все, даже те, кому не досталось письма.

Гуреев принёс пачку, перевязанную шпагатом, сел на ящик у штабной землянки и стал разбирать её по списку, откладывая в сторону то, что раздавать было уже некому. Народ собрался вокруг раньше, чем он развязал шпагат.

Мне досталось два письма. Первое от матери, написанное ещё в конце января. По штемпелям выходило, что оно пришло сперва в тыловой госпиталь, откуда я к тому времени уехал, потом ушло на прежнюю полевую почту, дальше за полком на юг, и в конце концов догнало.

Мать волновалась, что я мало пишу. Рассказала, что зиму прожили сносно, корова отелилась и тёлку записали за колхозом. Соседка получает от своего весточки с осени каждый месяц. В декабре мать ходила в район спросить, нет ли на меня бумаги. Просила отписать про рану, правда ли все зажило.

За зиму я вообще‑то писал ей четыре раза, но всегда очень сдержанно и коротко, мол, жив‑здоров, служба идет, рана не беспокоит. Больше ничего не мог из себя выдавить. Стоило начать про кого‑нибудь из тех, кого Николай знал, и я тут же стопорился: кто кому кем приходится, кого уже нет в живых и прочие детали. Когда я оказался в этом времени, проблемы с памятью удалось списать на сотрясение и в течение «больничного» все разведать. С матерью так не получится.

Второе письмо было от Шуры, от двенадцатого марта. Оно шло сорок четыре дня и, судя по штемпелям, успело побывать восточнее Ростова. Рассказала про фабрику. Там поставили две новые машины и дали норму, которую первую неделю не вытягивал никто, но потом приспособились. Люба, сестра ее, научилась писать всё, кроме твёрдого знака, никак он ей не поддается. В конце Шура опять просила карточку.

Отвечал я вечером, на четвертушке, выпрошенной у Гуреева, огрызком карандаша. Нормальный у меня кто‑то увел. Пётр сидел рядом со своим листом и время от времени косился.

Я заверил, у Любы обязательно все получится. И как только будет шанс сфотографироваться, так и быть, пришлю ей карточку. Потом в конце добавил, что пусть Люба напишет мне сама хотя бы пару строк, я разберу. Про то, где мы стоим, писать было нельзя, а больше мне нечего было сказать.

Следующий ответ был матери, и провозился я с ним куда дольше. Вышло лишь восемь строк, из них шесть про то, что в целом у меня все хорошо. Приписал внизу, что рану на комиссии смотрел майор медицинской службы и остался доволен – единственное место, где я не пытался умолчать или отделаться общими фразами.

Двадцать шестого приехал капитан из штаба дивизии, по фамилии Ярцев, и после обеда нас собрали в землянке третьей эскадрильи – она была самая большая, с настилом на полу.

Ярцев расстелил на нарах карту, придавил её планшетом и фляжкой и начал с того, что за прошлую неделю дивизия потеряла столько‑то машин. Половину уже на выходе из боя, когда люди считали, что отвоевались. Говорил он ровно, глядя поверх голов, и ни разу не сбился.

Потом дошло до дела. Ходить приказано было не восьмёркой в куче, а группами по высоте, с превышением одной над другой в шестьсот‑восемьсот метров. Нижняя работает по бомбардировщикам, верхняя её прикрывает и вниз не лезет, пока не позовут. Пары размыкать шире, чем ходили зимой. И главное – в четырёх километрах от передка ставят радиостанции наведения, с проводом назад к аэродромам, с приёмником от постов ВНОС, там будет человек с биноклем.

– Позывные заучить сегодня. – Ярцев поводил пальцем по карте. – Станция у Абинской – «Ольха». Полк – «Кама», номер по паре. В четверг таблица меняется, кто не выучит – будет молчать всю войну.

Голубь сидел с краю и крутил в пальцах незажжённую самокрутку.

– Товарищ капитан, а если она мне навела, а я вижу другое?

– Значит, докладываешь, что видишь другое. Она для того и стоит, чтобы ей говорили. Ну, кто из вас ходил на плацдарм всю неделю? Что еще скажете?

Тут меня прорвало.

– Не втягиваться в вираж, когда их больше и они выше. Из виража не выйдешь. Пока крутишься, сверху свалятся ещё двое. Атаковал – ушёл вверх, посмотрел, зашёл снова.

– А если он сам в вираж лезет? – спросил кто‑то из третьей.

– Если он один и ниже – пусть лезет.

Ярцев дослушал и постучал ногтем по карте.

– Правильно. Это и в приказе есть, только другими словами.

– В соседнем полку так с марта ходят, – вставил Плужников. – У них там свой умник придумал.

Голубь глянул на меня и промолчал, а вечером у капонира заметил, что если начальство соглашается с лейтенантом при всех, то в следующий раз с него и спросит.

– Так и пусть спрашивает.

– Вот и дождешься. – Он отвернулся и стал разглядывать небо на юге, там, где над горами стояла дымка.

Двадцать седьмого и двадцать восьмого мы летали на слётанность группами.

Заболотный к этому времени добыл где‑то экранированные жгуты – провода к свечам в медной оплётке на массу – на четыре машины. Одну поставили Артёму. Передатчик у него стоял с марта: зимой их давали по одному на пару, ведущему. А с весны стали ставить всем, кому хватало. Треск после жгута убавился, и мы час гоняли по кругу над полем, отрабатывая, кто когда говорит.

– Пятый, я второй. Наблюдаю пару справа сзади выше.

– Понял.

– Пятый, я второй, наблюдаю…

– Не повторяй. Раз доложил – я услышал.

Он всё равно иногда повторял, потому что боялся, что не долетело. Заболотный потом собрал сержантов и объяснил, что кнопку жмут пальцем: прижмёшь её локтем вместе с планшетом – он будет работать всю дорогу, а сам ничего не услышишь.

Двадцать восьмого до вылетов Голубь погнал всю эскадрилью ходить пешком. Вообще это не он придумал, так делали и до нас, но у него вышло особенно мучительно. За стоянкой он начертил на глине два круга и стрелку на север, расставил пары и велел ходить, разведя руки, и на каждом развороте докладывать вслух, где ведущий и куда смотрит ведомый.

Двенадцать взрослых мужиков в сапогах ходили по кругу и бубнили.

– Ведущий слева впереди, интервал полста, смотрю назад‑вверх.

– Куда смотришь? Ты на меня смотришь.

– Виноват.

Голубь дал вводную третий раз и на середине остановил всех рукой.

– Стой. Барабаш, где Кузьмин?

Барабаш огляделся. Кузьмин стоял у него за спиной, шагах в четырёх, и разглядывал что‑то в небе с видом человека, которого тут вообще нет.

– Виноват. Потерял.

– Не потерял, а отвернулся. Ты на развороте пошёл наружу и в этот момент смотрел на палку. – Голубь носком сапога подвинул палку, изображавшую солнце. – Пройди сначала. И скажи вслух, когда его видишь, а когда нет.

Прошли сначала. На том же месте Барабаш опять пошёл наружу, но на этот раз доложил, что не видит, и Голубь заставил идти еще раз.

– Вот так и говори в воздухе. Не видишь – скажи. Хуже нет, когда все молчат, и каждый думает, что молчит только он.

Пахомыч, проходя мимо с ведром, наблюдал минуты три и потом поинтересовался у Кондрата, не отправить ли заодно и технарей. Мотор они и так знают, а кругами ходить ещё не пробовали.

Артём делал всё правильно с первого раза, и Голубь этого не отметил никак. Взмокли мы за час так, будто отлетали два вылета.

Вечером чинили сапоги.

У меня стёрся каблук на правом, да еще и криво, из‑за этого нога вставала неровно. Понятно, отчего бедро к вечеру начинало ныть. В БАО была своя мастерская, но там держали по неделе, а Пахомыч делал за вечер и брал махоркой. Он сидел перед землянкой, разложив на чурбаке шило, дратву, кусок вара и нарезанную покрышку, и брал в работу по очереди. Дратву он ссучил при мне, протянул через вар и присадил на конец щетинку.

– Ставь ногу. Ещё ставь. Ты на пятку валишься, вот и стёрло.

– Ничего подобного! Нормально я хожу.

– Все валятся, кто в кабине сидит. – Пахомыч повернул сапог подошвой к свету. – Каблук тебе кожаный надо. У меня трофейная кожа есть, наберу слоями, будет как влитой.