– Пойду проверю розы, – сказал он, допив кофе. – И яблони заодно. Хочу убедиться, что гнездо, которое я видел, цело.

Я пошла с ним. Мы двигались по дорожке медленно, не торопясь, и я ловила себя на том, что наши локти то и дело соприкасаются. В саду было тихо, только птицы щебетали в кронах. И вдруг Пётр остановился, присел на корточки у подножия старой яблони.

– Тамара, иди сюда, – позвал он негромко.

Я подошла и ахнула. На земле, среди травы, сидел маленький птенец – серый, взъерошенный, с приоткрытым жёлтым клювом. Он выглядел испуганным. Я присела рядом, боясь дышать.

– Выпал, – прошептала я. – Бедный.

Пётр осторожно раздвинул листья над нами и показал на гнездо, свитое в развилке ветвей.

– Я его ещё в первый день заметил. Специально не трогал, даже ветку не срезал, чтобы не потревожить. А он, видно, решил, что пора учиться летать.

Я посмотрела на птенца, потом на Петра. В его серых глазах была такая бережность, такая забота, что у меня защемило в груди. Он не просто садовник, он – человек, который видит жизнь даже в самых незаметных её проявлениях.

– Надо вернуть его, – сказала я. – Но как?

– Есть у меня одна идея, – он выпрямился, огляделся и притащил старую деревянную лестницу, что стояла у сарая. – Держи.

Он осторожно взял птенца в ладони. Тот пискнул, но не сопротивлялся. Пётр поднялся по лестнице, раздвинул ветки и аккуратно посадил малыша обратно в гнездо. Я стояла внизу, придерживая лестницу, и смотрела, как бережно двигаются его руки. В этот момент он казался мне невероятно красивым – не внешней красотой, а той, что идёт изнутри.

Когда он спустился, я не удержалась и взяла его за руку.

– Ты удивительный, – сказала тихо.

Он смутился, отвёл взгляд, но руку не убрал.

– Это просто птенец, – пробормотал он, краснея.

– Нет, – покачала я головой. – Это ты. Всё, что ты делаешь, – с любовью. Даже к тем, кто не может отблагодарить.

Он посмотрел на меня с нежностью.

– У меня дома рыбка есть, – вдруг сказал мужчина, словно оправдываясь. – Петушок. Сенька. Я его в зоомагазине пожалел, он там в тесном стакане сидел. Теперь живёт у меня на столе. Правда, недавно я ему чуть на стекло масло не намазал, он до сих пор обижается.

Я прыснула со смеху, представив эту картину: суровый садовник с маслёнкой и недовольный петушок, раздувающий плавники.

– Ты и с рыбкой находишь общий язык, – сказала я, всё ещё улыбаясь. – Это о многом говорит.

– О чём? – спросил он, шагнув ближе.

– О том, что ты не умеешь иначе, – ответила я, глядя ему в глаза. – Ты ко всему живому – с сердцем.

Он молчал, а потом медленно, словно давая мне время отстраниться, наклонился и поцеловал меня. На этот раз поцелуй был глубже, настойчивее, но всё равно полон нежности. Его ладонь легла на мою щёку, большая, тёплая, шершавая от работы, и я прикрыла глаза, растворяясь в этом моменте.

Когда мы оторвались друг от друга, я не сдержала улыбки.

– Кажется, у нас теперь общий сад, птенец и рыбка, – прошептала я.

Он тихо засмеялся, прижимаясь лбом к моему лбу.

Глава 15

Глава 15

Тамара.

Я решила, что хватит жить при свечах. Конечно, в этом был свой шарм – романтика, тени на стенах, тихое потрескивание фитиля, – но в какой-то момент мне захотелось простого: включить чайник, не убегая к газовой горелке, постирать бельё в машинке, а не в тазу, и просто нажать выключатель, чтобы в комнате стало светло. Поэтому я собралась и поехала в посёлковую администрацию, а оттуда – в местную электросетевую компанию.

Пётр предлагал поехать со мной, но я отказалась. Это было моё дело, моя дача. Мне нужно было справиться самой. Он не настаивал, только проводил меня до ворот и сказал, что будет ждать. Я кивнула, чувствуя, как от его взгляда становится теплее.

В конторе пахло пылью. Женщина за окошком долго листала какие-то бумаги, хмурилась, вздыхала, а потом выдала то, отчего у меня похолодело в груди:

– По базе дом оформлен на два лица, – сказала она монотонно, не поднимая глаз. – Судя по фамилии, на вашего супруга... э-э... Виктора Андреевича. Без его письменного согласия на переоформление лицевого счёта или хотя бы заявления от второго собственника мы не можем возобновить подачу электричества. Вы уж разберитесь между собой.

Я сидела, оглушённая, и смотрела на её малиновый маникюр. Значит, Виктор и здесь подстелил соломку. Не просто дом «подарил» после ремонта – оформил так, что без него я не смогу даже свет включить. Он всегда был мастером таких ловушек. Я вышла из здания, щурясь от яркого солнца, и внутри у меня всё кипело. Не истерикой – холодной, расчётливой злостью.

И тут я увидела его.

Чёрный седан стоял у обочины, метрах в двадцати от входа. Номер я узнала сразу – слишком часто видела его на подъездной дорожке нашего московского дома. Сердце ухнуло, но заставила себя идти ровно. Виктор сидел на водительском сиденье, опустив стекло, и смотрел на меня с ухмылкой, от которой у меня в последние годы сводило скулы.

– Ну что, Тамара? – спросил он, когда я поравнялась с машиной. – Узнала что-то новое о своей «свободной жизни»?

Я остановилась, медленно повернулась к нему. Внутри всё дрожало, но лицо я держала, как учил меня он сам когда-то: спокойное, почти скучающее.

– Ты всегда был предсказуем, Виктор, – ответила я ровно. – Подлость за подлостью. Тебе не надоело?

Он пожал плечами, откинувшись на подголовник.

– Мне не надоедает смотреть, как ты пытаешься строить из себя сильную. Особенно когда знаешь, что без меня у тебя даже лампочка не загорится.

Я сжала сумку так, что пальцы побелели. Он ждал. Ждал, что я сорвусь, что начну кричать, умолять, может, даже плакать. Но я не доставлю ему этого удовольствия. Никогда.

– Знаешь, в чём разница между нами? – сказала я, делая шаг ближе к машине. – Ты думаешь, что без тебя я пропаду. А я знаю, что без тебя я только начала жить. Так что катись, Виктор. И не трать моё время на свои дешёвые спектакли.

Он усмехнулся, но в глазах его мелькнуло раздражение.

– Я могу сделать так, что ты останешься вообще без ничего. Дом, счета – всё это я могу перекрыть одной подписью.

– Ну так перекрой, – бросила я. – Только учти: я уже ничего не боюсь. А ты, судя по всему, боишься даже собственной тени.

Он не ответил. Только смотрел на меня, и я видела, как на его скулах заходили желваки. Я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

~***~

Я скинула туфли, прошла на кухню босиком, ощущая прохладный пол, и села за стол, подперев голову рукой. Мысли крутились в голове, как старые пластинки. Виктор загнал меня в угол, но, кажется, я впервые за долгое время не чувствовала себя загнанной. Просто нужно было придумать ход. Не эмоциональный, не истеричный, а холодный, продуманный, как в шахматах. Удар, после которого он уже не поднимется с той же самоуверенностью.

Пётр появился через полчаса. Вошёл без стука, я не вздрогнула – уже привыкла к его шагам. Он сел напротив, пододвинул к себе кружку с остывшим чаем, которую я не допила, и посмотрел на меня.

– Ну? – спросил он. – Что сказали?

Я коротко пересказала. Про два лица в документах, про то, что без подписи Виктора мне не подключить свет, про его машину у конторы. Пётр слушал молча, только желваки ходили на скулах. Когда я закончила, он выдохнул и откинулся на спинку стула.

– Значит, так просто его не выкурить, – сказал он задумчиво. – Нужно отвлечь.

– В смысле? – я приподняла бровь.

– У меня есть друг, Саня, – начал он, понизив голос, хотя в доме мы были одни. – Он сантехник. Работает в том же месте, где у Виктора поместье. Иногда его вызывают туда. Сможет устроить небольшую аварию. Ну, знаешь, трубу сорвать, кран провернуть. Ничего криминального, просто хаос. Виктор увязнет в этом на несколько дней.

Я слушала, в голове начинал вырисовываться рисунок. Потоп – это, конечно, мелочь по сравнению с тем, что задумал Виктор, но как отвлекающий манёвр – сгодится. Особенно если в это время я сделаю свой ход.