– Я оживлю их, – сказал, не подумав. – Обрежу, подкормлю, полью. Они зацветут. Обещаю.

Тамара подняла на меня взгляд, в её светлых глазах блеснула тёплая искра.

– Правда? – спросила она, голос её дрогнул.

– Правда, – ответил я твёрдо. – Ради вас – зацветут.

Мы замерли друг напротив друга, и воздух между нами снова стал густым, почти осязаемым.

Глава 11

Глава 11

Пётр.

Я возился с розами до самого полудня. Обрезал сухие плети, осторожно разрыхлил слежавшуюся землю вокруг корней, вытащил сорняки, которые подбирались к кустам, как воры. Работал молча, сосредоточенно, иногда бросая взгляд в сторону дома, где за лёгкой занавеской мелькала тень Тамары. Она то появлялась на веранде, то снова исчезала, и я ловил себя на том, что жду этих её появлений, как мальчишка, караулящий за окном понравившуюся соседку.

Когда уже заканчивал подвязывать последний куст, за спиной послышались лёгкие шаги. Обернулся – Тамара шла ко мне с подносом в руках. На нём стояла тарелка, накрытая салфеткой, и дымилась кружка. Выглядела она немного смущённой, но решительной, как человек, который долго сомневался и всё же сделал первый шаг.

– Я подумала, что вам… тебе пора поесть, – произнесла она, на мгновение запнувшись. – Работа работой, но без обеда нельзя. Ты с самого утра на ногах.

Я вытер руки о штаны, стащил перчатки и принял поднос. На тарелке лежали нарезанные бутерброды с сыром и зеленью, а в кружке оказался крепкий, душистый чай. Я не знал, что сказать. В груди разлилось такое тёплое, щемящее чувство, что я на пару секунд просто смотрел на неё, забыв про еду.

– Спасибо, – произнёс я наконец, и голос прозвучал хрипловато. – Очень кстати. А вы? То есть… ты поела?

Она кивнула, пряча улыбку, но тут же, словно вспомнив что-то важное, посерьёзнела и отвела взгляд.

– Пётр, – сказала она, глядя на старые розы, которые теперь выглядели опрятно и подавали надежду, – я опять скажу то, что ты не хочешь слышать. Мне сорок два. У тебя впереди вся жизнь. Я не хочу, чтобы ты тратил её на женщину, которая… которая уже не может дать тебе того, что дают молодые.

Я медленно поставил поднос на край колодца, не сводя с неё глаз. Она стояла, обхватив себя руками за локти, и в этом жесте было столько беззащитности, что у меня внутри всё перевернулось. Я подошёл ближе – не слишком близко, чтобы не спугнуть, но достаточно, чтобы она почувствовала: я здесь, рядом, и никуда не денусь.

– Тамара, – сказал я негромко, – для меня ты – лучшая женщина на свете. И если ты думаешь, что я променяю это на кого-то моложе, значит, ты совсем меня не знаешь.

Она подняла на меня глаза, и я увидел, как в них блестят невыплаканные слёзы. Но она не плакала. Просто смотрела – долго, изучающе, словно впервые видела. А потом тихо, почти шёпотом, произнесла:

– Да ты романтик.

– Знаю, – усмехнулся я. – Если захочешь… то только для тебя.

Она не ответила. Но её рука, чуть дрогнув, потянулась к моей – наши пальцы встретились над старым колодцем.

Я осторожно взял её руку, чуть шершавую от дневных дел и поднёс к губам. Хотел поцеловать так, как целуют самое дорогое, что боишься спугнуть.

Уже почувствовал её дыхание, как она замерла, не отнимая пальцев, и в этот момент у калитки кто-то кашлянул.

Я обернулся резко, всё ещё держа её руку. У входа, цепко оглядывая дом и забор, стоял старик. Высокий, сутулый, в выцветшем пиджаке, из тех, что носят годами и не снимают даже в жару. Он не торопясь ощупывал взглядом крышу, окна, потом перевёл взгляд на калитку, дёрнул её, пробуя на прочность, и покачал головой, как человек, который приценивается.

– Добрый день, – произнёс он наконец скрипуче. – А я смотрю, хозяева, что ли, появились? Ну-ну. Никак, продаёте?

Тамара осторожно высвободила руку, и я почувствовал, как между нами мгновенно вырос холод. Она выпрямилась, прищурилась.

– Добрый день, – ответила она ровно, но в голосе уже звенел металл. – А вы, простите, кто такой? И что вы делаете у моей калитки?

Старик усмехнулся, обнажив жёлтые, прокуренные зубы, и снова дёрнул калитку, будто проверяя, не отвалится ли.

– Я-то? Я покупатель, милая. Пришёл осмотреть дом. Мне сказали, участок продаётся. Хорошая земля. Дом, конечно, под снос, но место знатное. Я давно присматривал что-то в этом посёлке.

Я переглянулся с Тамарой. Она побледнела, но держалась. Только пальцы сжались в кулаки.

– Дом не продаётся, – отчеканила она. – Кто вам такое сказал?

– Так по телефону, – пожал плечами старик, доставая из внутреннего кармана мятый листок. – Позвонил мне человек один. Сказал, есть срочная продажа, дом с участком, цена хорошая. Я и приехал. Фамилию не назвал, но сказал, что хозяин – мужчина, всё законно, документы готовит. А вы, выходит, не в курсе?

Внутри у меня всё похолодело. Я знал, кто этот «человек по телефону». Виктор.

Сволочь.

Я шагнул вперёд, встал между стариком и Тамарой, расправил плечи.

– Вы ошиблись адресом, – сказал я твёрдо. – Дом не продаётся. Хозяйка здесь одна, и никаких документов на продажу нет. Если вам кто-то звонил, советую больше с ним не разговаривать.

Старик посмотрел на меня с прищуром, потом на Тамару, снова на меня. Хмыкнул, сунул листок обратно в карман.

– Ну, как знаете. Только вы это, хозяйка, – он снова обратился к Тамаре, – будьте осторожнее. Если кто-то продаёт ваш дом за вашей спиной, это плохой знак. Ох, плохой.

Он развернулся и, шаркая ногами, пошёл прочь. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, а потом повернулся к Тамаре. Она стояла, обхватив себя за плечи, и смотрела на розы, которые я только что оживил.

– Это он, – тихо сказала она. – Виктор. Больше некому.

Глава 12

Глава 12

Пётр.

В тот год я впервые понял, что люблю её.

Работал я тогда в поместье Виктора – молодой, злой на весь мир, только что вернувшийся из армии. Мне дали участок, инструмент и сказали не высовываться. Я и не высовывался. Знал своё место: сад, оранжерея, газоны. В дом меня пускали редко, и я не рвался. Но её замечал. Тамара всегда появлялась неожиданно – то на веранде с книгой, то на гравийной дорожке в лёгком платье. Она была женой хозяина, и я смотрел на неё, как смотрят на красивую картину в музее: можно любоваться, но трогать нельзя.

Однажды она подошла ко мне, держа в руках большую картонную коробку. Я как раз подстригал кусты у фонтана и сначала не понял, что она от меня хочет.

– Петя, – сказала она тогда, запыхавшись, но с той лёгкой улыбкой, от которой у меня всё внутри переворачивалось. – Мне нужна твоя помощь. Я купила садовых гномов. Смешных, с красными колпаками. Хочу расставить их у пруда, но так, чтобы они выглядели как живые. Поможешь?

Я заглянул в коробку. Там и правда сидели гномы – пузатые, усатые, с добродушными мордами. Я фыркнул, но взял одного, повертел. Она ждала, прикусив губу, как девчонка, и я вдруг осознал, что не могу ей отказать.

– Конечно, – сказал я тогда. – Сделаем.

И мы расставляли их целый час. Она смеялась, присаживалась на корточки, поправляла колпаки, придумывала каждому имя. Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди растёт что-то огромное, тёплое, пугающее. Любовь? Похоже. Но что мне было делать с этой любовью? Я был садовником, а она – женой миллионера. Я выбросил это чувство на глубину, как камень в пруд, и жил дальше.

А через день Виктор разбил каждого гнома. Лично. Я слышал, как он орал на неё за ужином, как она молчала, а потом, выйдя в сад, увидел осколки – глиняные улыбки, отломанные руки, разбитые колпаки. Я собрал их, потому что не мог оставить её гномов валяться в грязи. Похоронил под старой липой, где никто не ходил. И в тот день впервые по-настоящему возненавидел Виктора.

Теперь, стоя у калитки Тамары и глядя, как она уходит к дому, я снова вспомнил всё это. И вдруг всё сложилось.