Пётр сделал шаг ко мне, но я подняла руку, останавливая его.

– Тебе лучше поехать домой, – сказала, наконец оборачиваясь. Я заставила себя улыбнуться, хотя губы дрожали. – Я разберусь сама. Это моя война.

Он смотрел на меня, в его серых глазах было столько упрямства, что у меня на миг перехватило дыхание. Пётр явно не собирался уезжать. Но я не могла втягивать его в это.

– Тамара... – начал он, но я мотнула головой.

– Пожалуйста, Пётр. Поезжай.

Несколько долгих секунд мы стояли друг напротив друга, воздух между нами был натянут, как струна. Потом он шумно выдохнул, сжал кулаки и, не сказав больше ни слова, направился к фургону. Я стояла, пока машина не скрылась за поворотом, и только тогда позволила себе опустить плечи.

Глава 9

Глава 9

Тамара.

В доме было тихо. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и на мгновение прикрыла глаза. В кулаке всё ещё была зажата смятая записка, края её впивались в ладонь, но я не разжимала пальцев, будто это был единственный якорь, удерживающий меня на плаву.

Потом открыла глаза, оттолкнулась от двери и прошла на кухню. Там, на столе, стоял вчерашний подсвечник с оплывшей свечой. Я чиркнула спичкой, подожгла фитиль, и по стенам заметались длинные, нервные тени. Телефон лежал тут же, экран тускло мерцал, показывая одну палочку сети. Но мне хватало и одной.

Я набрала номер по памяти. Гудки шли долго, с каждым из них всё сильнее сжимала край стола свободной рукой. Наконец в трубке щёлкнуло, и раздался мужской голос:

– Тамара. Решила поздравить меня с первым днём твоей новой жизни?

Я медленно выдохнула, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Виктор, что ты себе позволяешь? Разбитые яйца у моей калитки? Записка? Ты совсем рехнулся?

Он рассмеялся.

– О, это была лишь маленькая дружеская шутка. Ты же у нас теперь утончённая, творческая натура. Решил поддержать твой новый образ. Сюрприз удался?

– Ты болен, – холодно проговорила в трубку. – Тебе лечиться надо, а не по ночам у чужой калитки яйца швырять.

– Это моя калитка, – отрезал он, в его голосе впервые прорезался металл. – Как и всё, что на этом участке. Я оплатил этот дом, этот забор, эту землю. Ты лишь пожила в моих декорациях, Тамара. И если думаешь, что я позволю тебе изображать из себя свободную женщину на моей территории, то сильно ошибаешься.

Я смотрела на огонёк свечи, он расплывался перед глазами. Внутри всё кипело, но я заставила себя говорить ровно, почти скучающе:

– Юридически дом оформлен на меня. Ты сам настоял когда-то, помнишь? Так что утрись, дорогой. И держи свои дешёвые театральные выходки при себе. Твои яйца – в прямом и переносном смысле – меня не тронут.

– Это только начало, – прорычал он. – Я сказал тебе в кабинете: худший сценарий. И я не шутил. Ты ещё вспомнишь этот разговор, когда останешься без всего. Без дома, без денег. Ползать будешь.

Я усмехнулась, хотя сердце билось, подобно дикой птице в клетке.

– Посмотрим, кто первый приползёт, Виктор. А пока советую запастись валерьянкой. И не подходи больше к моей калитке. Следующий раз вызову полицию.

– Ты? Полицию? – он расхохотался, но в этом смехе послышалась фальшивая нотка. – Наивная дура.

– Возможно, – ответила я спокойно. – Но даже наивная дура знает, куда писать заявление. Всего доброго, Виктор. Не кашляй.

Я сбросила вызов, не дожидаясь ответа. Пальцы дрожали так, что телефон едва не выскользнул из рук. Я положила его на стол, упёрлась ладонями в столешницу и низко опустила голову. Дыхание сбилось, но слёз не было. Только холодная, чистая ярость, которая, как ни странно, придавала сил.

Глава 10

Глава 10

Пётр.

Уснул только под утро, и то провалился в какую-то мутную дрёму, из которой меня выдернул солнечный луч, бьющий прямо в лицо. Поднялся с головой тяжёлой, как после попойки, хотя не пил ни капли. На кухне, по привычке, нашарил хлеб, отрезал ломоть, взял маслёнку. В голове всё ещё крутилось вчерашнее: её профиль в окне фургона, упрямый подбородок, эти слова – «я довольно стара для тебя». Ага, как же. Старая. Она, может, единственная, кто видит меня насквозь, а я повёл себя как сопляк.

Я так задумался, что не сразу заметил, как рука с ножом ушла в сторону. Масло легло не на хлеб, а на край аквариума, что стоял на столе у окна. Рыжий петушок по имени Сенька испуганно метнулся в сторону, раскинув плавники, словно веер. Я замер, глядя на жирный жёлтый мазок, растёкшийся по стеклу.

– Чёрт... – пробормотал я, хватая тряпку. – Прости, Сенька. Задумался.

Петушок обиженно завис у самого дна, раздувая жабры. Он всегда был с характером. Я осторожно вытер пятно, стараясь не поцарапать стекло, и в этот момент зазвонил телефон. Не глядя на экран, я ткнул пальцем в зелёную кнопку и прижал трубку к уху.

– Алло, – буркнул, всё ещё думая о том, что аквариум надо бы переставить от греха подальше.

– Пётр? Это Тамара.

Я замер с тряпкой в руке. Сердце подпрыгнуло и ухнуло в пятки.

– Да, – выдохнул я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком радостно. – Слушаю.

– У меня есть для тебя ещё работа, – деловито произнесла женщина. – У колодца разрослось что-то. Не похоже на сорняки, но я не уверена. Мне нужно, чтобы ты взглянул. Если это что-то ценное, пусть останется. Если нет – уберём.

Я молчал, переваривая. Она звонит. Значит, не злится. Или делает вид, что не злится. Но главное – ей нужен я. Не кто-то другой.

– Конечно, – ответил я, отбрасывая тряпку в раковину. – Буду через полчаса. Или раньше.

– Хорошо, – сказала она, помолчала. – И, Пётр...

– Да?

– Не надо было вчера уезжать.

Я закрыл глаза. Внутри всё сжалось. Она понимала. Всегда понимала. И от этого было только тяжелее.

– Я больше не уеду, – сказал я негромко. – Если вы не прогоните.

Тишина в трубке затянулась. Я слышал её дыхание – лёгкое, сбивчивое. Потом она тихо ответила:

– Приезжай.

И от этого одного слова мне вдруг стало так легко, будто кто-то открыл окно в затхлой комнате. Я отложил телефон, бросил взгляд на аквариум, где Сенька всё ещё сверлил меня недовольным взглядом, и усмехнулся.

– Вот так, брат, – сказал я, натягивая рубашку. – Похоже, нас с тобой приручают.

~***~

У колодца и правда что-то разрослось – густое, колючее, с тёмными, будто обветренными побегами, которые топорщились во все стороны, цепляясь за старые доски сруба. Я остановился в паре шагов, присел на корточки, раздвинул листья, стараясь не поцарапаться. И тут же сердце пропустило удар.

Это были розы. Не дикий шиповник, не сорняк, а настоящие, сортовые кусты, одичавшие от времени, но всё ещё цепко державшиеся за землю, как старики за скамейку у дома. Я узнал этот сорт: тяжёлые, бархатистые бутоны, что когда-то были тёмно-алыми, а теперь казались почти чёрными от пыли. Но листья, если присмотреться, были здоровыми, плотными, с восковым блеском, и это значило, что куст ещё можно спасти.

– Ну и ну, – пробормотал я, поднимаясь и отряхивая ладони. – Вот так сюрприз.

Тамара стояла чуть поодаль, обхватив себя руками за плечи, и смотрела на меня с тем же выжидающим выражением, что и вчера, у калитки. На ней было лёгкое светлое платье с мелким рисунком, волосы собраны в небрежный узел, из которого уже выбились чёрные кудри. Она выглядела уставшей, но собранной. И бесконечно красивой.

– Это розы, – сказал я, кивая на заросли. – Хороший старый сорт. Скорее всего, ваша бабушка сажала. Или кто-то, кто любил этот сад по-настоящему.

Она медленно подошла ближе, присела рядом, и я почувствовал тонкий, едва уловимый запах её духов – тёплый, с горчинкой, как дорогой чай. Она протянула руку, осторожно коснулась бутона, и тот, тронутый её пальцами, словно вздрогнул, осыпав пыльцу на её ладонь.

Я смотрел на неё и не мог отвести глаз. В этом лице, в этой осторожной нежности, с которой она касалась старого куста, было столько настоящего, что у меня перехватило дыхание.