— А чего это?

— Не знаю, в душу не лез. Да и Катя сама не особо хотела что-то рассказывать.

— Тем не менее, из-за того, что вы не общаетесь, ты превратился в соплю. В чем причина? — настаивал Стас.

— Не знаю, братан... — прошептал Никита, обхватив голову руками.

Через три дня он набрал Катю.

— Привет, ты дома?

— Да.

— Поговорим?

— Заходи, — ответила она.

Он вошел в её квартиру, чувствуя себя чужим.

— Как с Артемом? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Мы расстались, — ответила она, отвернувшись к окну.

— Почему?

— Я для него слишком удобная, не более, — она горько усмехнулась. — Хочется быть любимой, понимаешь, а не выпрашивать чувства.

Он замер.

— А с сексом как? Не понравилось? — переспросил он, чувствуя странное облегчение.

— Не буду это с тобой обсуждать, — отрезала она. — А как с Настей? — вдруг спросила она, обернувшись. — Тоже что-то не вставляет?

Никита сглотнул. «Не вставляет» — подумал он. — «Не вставляет — это мягко сказано».

Глава 8

Тот самый диван

Они сидели на диване, как делали это сотни раз. В комнате горел только ночник, создавая уютный полумрак. За окном шёл дождь — мелкий, осенний, который заставлял хотеть укрыться пледом и никуда не выходить.

— Ну что, — спросил он, развалившись на диване и положив ноги на журнальный столик. — Смотреть будем или так и будем обсуждать, как хреново нам обоим?

Она усмехнулась, подтягивая колени к груди.

— Давай фильм. Что-нибудь лёгкое. Чтобы не думать.

Он кивнул, взял пульт и начал листать ленту. На экране мелькали названия, постеры, трейлеры. Она смотрела на его профиль — на то, как он сосредоточенно хмурится, выбирая кино, как его пальцы сжимают пульт. И внутри неё что-то сжалось.

Они выяснили всё сегодня днём. Она сказала, что с Артемом кончено. Он ответил, что с Настей тоже ничего серьёзного. Они оба были свободны. И это было одновременно облегчением и пыткой.

— Давай этот, — сказал он, останавливаясь на какой-то мелодраме. — Говорят, там хороший сюжет.

— Давай, — согласилась она, хотя ей было всё равно. Ей было важно только то, что он рядом.

Фильм начался. Она легла на диван, головой почти касаясь его бедра. Так они тоже делали раньше — в те времена, когда она ещё могла притворяться, что между ними ничего нет. Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на экран. Она смотрела на него.

Прошло двадцать минут. Сюжет закручивался — герои начинали ссориться, потом мириться, потом снова ссориться. А она чувствовала, как воздух в комнате становится плотным. Каждое его движение, каждый вздох отдавался в ней дрожью.

Он был так близко. Она чувствовала его запах — лёгкий парфюм, что-то тёплое и родное. Его рука лежала на подлокотнике, большая, с выпуклыми венами, и ей хотелось просто коснуться её, провести пальцами по его запястью, почувствовать, что он реален.

«Остановись, — сказала она себе. — Ты обманываешь себя. Он просто друг. Он всегда был и будет просто другом».

Но в груди разливалось тепло, и она не могла его контролировать.

А потом на экране началась сцена. Та самая. Долгая, чувственная, с крупными планами, с дыханием, с тихими стонами. Герои целовались, падали на кровать, теряли контроль.

Она почувствовала, как её собственное дыхание сбивается. Как внутри всё переворачивается. Она не могла отвести глаз от экрана, хотя должна была. Она слышала, как в фильме шепчут имена, как скрипит кровать. И её тело реагировало на это — предательски, горячо, мучительно.

— Чёрт, — прошептала она едва слышно и томно вздохнула.

Этот вздох. Он был слишком громким в тишине комнаты.

Никита повернул голову и посмотрел на неё.

Их взгляды встретились.

В его глазах было то, что она видела впервые. Не тепло дружбы. Не обычную снисходительность. А голод. Желание. Искру, которая за секунду разгорелась в пожар.

Она замерла. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах. Она хотела отвести взгляд, но не могла. Он тоже не отводил.

Между ними было всего несколько сантиметров. Достаточно, чтобы протянуть руку. Достаточно, чтобы поцеловать.

Он не двигался. Она тоже. Они просто смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё — все три года недосказанности, все ночёвки в разных комнатах, все фильмы, все разговоры, всё мороженое, которое они съели вместе.

А потом он выдохнул. Так же томно, как она.

И всё рухнуло.

Он потянулся к ней — медленно, давая ей шанс отстраниться. Но она не отстранилась. Она поднялась на локте, приближаясь к нему, чувствуя, как дрожат её пальцы, когда они касаются его плеча.

— Никит, — прошептала она, и это имя прозвучало как мольба.

Он не ответил. Он просто притянул её к себе, впиваясь в её губы поцелуем, который был не нежным — он был яростным, голодным, полным всей боли, которую они оба копили годами.

Она ответила. Впилась пальцами в его волосы, притягивая его ближе, глубже, отчаяннее. Он опрокинул её на спину, нависая сверху, и его вес был таким правильным, таким настоящим, что у неё перехватило дыхание.

Они больше не смотрели фильм. Мир сузился до её губ, его рук, его дыхания на её шее. Она чувствовала, как он целует её плечи, как его пальцы скользят под её футболку, как он прижимается к ней, и от этого прикосновения внутри неё взрывается всё, что она сдерживала.

Он зарылся лицом в её шею, и она услышала его прерывистый выдох. Он был так же потерян, как она. Так же напуган. Так же жаден.

— Я не знаю, что мы делаем, — сказал он, но руки его не останавливались.

— Я тоже не знаю, — ответила она, притягивая его обратно. — Но, пожалуйста, не останавливайся.

Он оторвался от неё на мгновение, заглянул в глаза — её зрачки расширились, дыхание сбилось. И это разрушило последнюю стену между ними.

Он понёс её в спальню — целовал, сжимая её в проёме двери, шёпотом ругаясь между поцелуями. Он развернул её, прижимая спиной к стене в коридоре, и её дыхание перехватило от его натиска. Его руки уже были под её футболкой, скользили по животу, по рёбрам, сжимали грудь, и она выгнулась, вцепляясь пальцами в его волосы.

Когда они ввалились в комнату, он толкнул её на кровать, и она отлетела на простыни, глядя на него снизу вверх. Он стоял над ней, растрёпанный, с безумными глазами, и она поняла: он не контролирует себя. Никто из них не контролирует.

Дальше всё было как в тумане. Его руки — грубые, горячие, — скользили по её телу, оставляя следы. Он целовал её шею, ключицы, кусал плечи, и она впивалась ногтями в его спину, оставляя красные полосы.

— Не останавливайся, — прошептала она в его губы, и это не была просьба — это был приказ.

Он был везде одновременно — её голова кружилась, мир сузился до его дыхания, его веса, его запаха. Она чувствовала каждое движение — сначала пальцев, потом губ, потом его бёдер, сжимающих её.

Когда он вошёл в неё, они оба замерли на секунду, глядя друг другу в глаза.

— Смотри на меня, — хрипло сказал он, перехватывая её лицо ладонью. — Не закрывай глаза.

Она смотрела. Он двигался ритмично, глубоко, и в каждом его толчке было три года молчания. Она кусала его губы, вцепившись в его плечи.

— Сядь на меня, — попросил он, но в голосе была команда.

Она не стала дразнить — она тоже не могла ждать. Она нависла над ним, медленно опускаясь, и когда он вошёл в неё, оба выдохнули одновременно. Она двигалась медленно сначала, чувствуя, как он наполняет её собой, как его пальцы впиваются в её бёдра, направляя её. Он смотрел на неё, на то, как она выгибается, и это зрелище сводило его с ума.

Она ускорилась, двигаясь на нём, и он вжался пятками в матрас, приподнимая таз, чтобы идти глубже. Её стоны стали громче, она наклонялась, целуя его, покусывая его нижнюю губу, и его руки скользили по её спине, по ягодицам, сжимая их до боли.