— И второе. — Я подвинул к себе чистый лист. — Записывайте, я потом подпишу. По всем подрядам министерства двора и удельного ведомства за три последних года назначается ревизия. Ревизию ведёт не министерство двора. Список подрядов, суммы, основания, кем подписано и кем рекомендовано — свести и представить мне лично.

В комнате стало очень тихо.

Он писал, и рука у него дрожала так, что перо цеплялось за бумагу.

Я смотрел на его склонённую голову и понимал одну простую вещь: этот человек не вор. Точнее, не главный вор и, весьма вероятно, вообще не вор — а тот, кто ставил подпись под тем, что все считали заведённым порядком, и получал за это, возможно, не деньги, а всего лишь спокойную службу. И я его сейчас уничтожил — не за то, что он взял, а за то, что мне нужно было при свидетелях показать, что подпись под бумагой имеет владельца.

Мне это не понравилось.

Я всё равно это сделал, потому что второго способа у меня не было, а с ревизией без показательного увольнения никто бы не стал торопиться.

— Идите.

Он дошёл до двери и остановился.

— Ваше императорское величество. Дозвольте сказать.

— Говорите.

— Вы не найдёте сорок седьмого счёта в описи, — сказал он. — Я подумал, что вам лучше услышать это от меня.

Я положил перо.

— Как не найду?

— Он значится в моей папке, но в общей описи по хозяйственной части его нет. Опись сегодня пополудни забирали в архив, для ревизии. — Он говорил ровно, ему уже нечего терять и он решил отдать долг. — Забирал адъютант его императорского высочества. По устному распоряжению.

— Чьему?

— Устные распоряжения не имеют подписи, ваше императорское величество.

Он поклонился и вышел.

Я остался сидеть.

Итог за день выглядел так. Я получил ревизию — настоящую, за три года, и получил её законно, и отменить её теперь можно было только через меня. Я получил цифру, которую понимаю, и способ, которым эту цифру добыл, — сравнивать однородное с однородным, и это оказалось не хуже бухгалтерии. Я получил первого уволенного, и об этом к утру будет знать весь дом.

И я получил урок, который стоил дороже всего перечисленного.

Пока я три дня разбирался, кто-то в этом доме за один день принял мои правила и понимает ход моей мысли. Он не спорил со мной, не мешал ревизии и не защищал Мятлева. Он просто послал человека забрать опись — раньше, чем я успел её потребовать.

Бумага, которую я нашёл, у меня осталась. Бумаги, которая доказывала бы, что она была, — уже нет. Тяжело.

Я подвинул лампу и стал переписывать сорок седьмой счёт своей рукой, от первой строки до последней, вместе с номером и подписью, которую так и не сумел разобрать.

За этим занятием меня и застала Александра.

Она вошла без стука — второй человек в доме, получивший на это право, и получивший его, кажется, только что и без всякого объявления. Постояла у стола, посмотрела на бумаги.

— Ты переписываешь чужой почерк, — сказала она по-английски.

— Копию делаю.

— От кого?

Я поднял голову. Вопрос был неудобный ровно настолько, чтобы на него стоило ответить правду.

— От тех, кто сегодня унёс из архива опись. Я не знаю, кто это сделал, и не узнаю, потому что распоряжение было устное.

Она обошла стол и села рядом — не напротив, как садилась мать, а рядом, что при дворе, вероятно, тоже что-нибудь означало.

— Мой дед говорил, — вспомнила она, — что в большом доме воруют всегда и что дело не в этом. Дело в том, знает ли хозяин, сколько у него было.

— Твой дед был прав.

— Мой дед был герцог с двумя уездами. — Она чуть повела плечом. — Ты хочешь пересчитать империю?

— Я хочу для начала пересчитать один дом.

Она помолчала.

— Тебе понадобится человек, который умеет считать, — сказала она наконец. — Не такой, как эти.

— Понадобится, — сказал я. — Где я его возьму?

— Не знаю. — Она встала. — Но перед двором ты тоже не знал.

Я вынул из кармана свою копию и подвинул к ней.

— Прочти четыре последние строки.

Она села обратно. Числа по-русски давались ей хуже слов: дважды она переспросила название монеты, один раз спутала тысячи с сотнями, потом вернулась к началу и провела ногтем вдоль столбца.

Она коснулась ногтем последней строки.

— Здесь нет числа.

— Какого?

— Когда заплатили. Есть, за что, кому и сколько. Нет — когда.

Я посмотрел. Даты действительно стояли только у трёх верхних платежей; у последних восьми было написано «по представлении счёта». Я сличал суммы, поставщиков и статьи и не заметил самого простого: без даты нельзя установить, кто подписывал и какая срочность была настоящей.

Она вернула лист, и на краю остался след её ногтя. Я обвёл это место карандашом и дописал пятый столбец: число платежа.

— Одного человека мало, — сказала она. — Если он умеет считать и станет твоим, остальные просто научатся лгать ему.

Я хотел спросить, откуда она это знает, но вспомнил её деда.

Мы разложили сорок седьмой счёт на три бумаги. Первая — запись хозяйственной части: кому и за что назначен платёж. Вторая — казначейская: когда деньги действительно вышли. Третья — расписка подрядчика: когда и сколько он получил. Один чиновник мог переписать опись, другой — передвинуть дату, подрядчик — солгать в расписке. Чтобы все три листа лгали одинаково, им пришлось бы договориться заранее.

— А если расписки нет? — спросила она.

— Тогда остаётся верить человеку, который понёс деньги.

— Но из казны их уже выдали.

— Выдали, — согласился я. — Только дошли ли они до места, мы не знаем.

Она немного подумала.

— Стало быть, без расписки счёт нельзя закрыть?

— Именно.

Я добавил шестой столбец: «получение подтверждено». В своей копии против сорок седьмого счёта поставил прочерк.

Потом позвал дежурного и попросил не начальника хозяйственной части, а трёх младших чинов из разных мест: одного из архива, одного из казначейства, одного из канцелярии. Их привели по одному. Каждому дал вопрос, который не выдавал остальных.

Архивному: где лежит подлинное основание платежа и кто брал его последним. Казначейскому: какого числа сумма вышла и на чьё имя. Канцелярскому: когда получен ответ о выполнении работ.

Первый сказал, что основание изъято вместе с описью. Второй нашёл дату — на два дня раньше той, когда работы, судя по счёту, были окончены. Третий принёс входящий номер ответа, поданного ещё через неделю.

Получалось, деньги заплатили до окончания, а подтверждение приняли после. Само по себе это могло означать аванс и обычную задержку бумаги. Но в счёте было написано «по окончательном исполнении», и авансом назвать его нельзя.

Я записал порядок для ревизии. Каждую десятую выплату выбирать жребием, а не по подозрению. Три подтверждения запрашивать одновременно, чтобы одно ведомство не успевало поправить своё под ответ другого. Несходящиеся даты приносить рядом, без объяснительной записки между ними. Объяснение — только после того, как государь увидит расхождение.

— Ты всё-таки хочешь пересчитать страну, — с небольшой долей досады сказала она.

— Нет. Я хочу устроить так, чтобы дом не знал заранее, какой рубль я пересчитаю.

Она прочла заголовки трёх новых столбцов и указала на последний:

— «Жребий»?

Я выложил на стол десять орехов, на одном сделал ножом неглубокую зарубку, затем ссыпал их обратно в чашу и перемешал.

— Возьми один.

Она достала гладкий орех.

— Этот счёт проверять не станут, — сказал я. — А тот, кому достанется орех с зарубкой, пойдёт на ревизию.

— И заранее никто не узнает, чей именно?

— Ни министр. Ни я.

Она повертела орех между пальцами.

— Тогда каждый будет опасаться, что выберут его счёт.

— На это я и рассчитываю. Проверять можно один из десяти — бояться будут все десять.

Когда она ушла, я дописал копию, присыпал чернила песком, стряхнул его и сложил лист во внутренний карман. Две ночи назад там лежала записка из восьми слов. Её я сжёг, едва прочитал.