Приём начался в час пополудни, в Николаевском зале.

Народу было около пятисот. Я, признаться, ждал парадной картинки — золото, ленты, ровные ряды, — а увидел другое и запомнил на всю жизнь именно это.

Впереди стояло дворянство: мундиры, ордена, лица людей, которым здесь всё привычно.

За ними — городские головы: сюртуки, часовые цепочки, крепкие купеческие затылки.

А дальше, в глубину зала, шли земские.

Их было видно сразу, и видно по платью. Сюртуки в двух местах чинены и вытерты на локтях. Сапоги, чищенные на постоялом дворе. Бороды, стриженные дома. Один в очках, примотанных к дужке ниткой, — и я невольно стал искать глазами Свешникова, хотя Свешников стоял в другом конце.

Они приехали за тысячу вёрст, некоторые ехали по четыре дня, и стояли в самом конце, где хуже слышно.

Тамбовского я нашёл не сразу.

Он оказался стариком лет за шестьдесят, невысоким, с квадратными плечами, и мял в руках шапку, не зная, куда её девать. Стоял он в четвёртом ряду с краю.

Расстановка своих была вот какая.

Победоносцев — справа от аналоя, в двух шагах, оттуда видно моё лицо и мои руки с листами.

Владимир Александрович — слева и позади, у колонны, откуда видно весь зал.

Мать — на возвышении, у стены, откуда видно обоих.

Аликс стояла среди дам, ближе к дверям, и под шалью у неё лежали три конверта.

Я вышел в четверть второго.

Стало так тихо, что слышно было, как под кем-то в третьем ряду скрипнула половица, и человек этот замер и больше не двинулся.

Я развернул листы.

Первые слова были не мои.

«Я рад видеть представителей всех сословий, съехавшихся для изъявления верноподданнических чувств. Верю искренности этих чувств, искони присущих каждому русскому».

Я читал ровно, не поднимая глаз, как мне советовали.

Победоносцев стоял справа, и я видел его боковым зрением: он был спокоен и чуть кивал в такт, как кивает автор, слушающий собственное.

Дальше шла благодарность за труды земства на поприще местных польз и нужд.

Потом должно было идти про мечтания.

Я перевернул лист, положил оба на аналой и сказал следующее:

— Мне известно, господа, что земские собрания в последнее время много говорили о своих нуждах. Я эти нужды прочёл. Не в извлечении — все, целиком, все шестьдесят адресов, какие мне были поданы. И прежде чем говорить о том, чего вы просите, я скажу о том, что вы уже сделали.

Первые секунды никто ничего не понял.

Расхождение началось незаметно: интонация та же, слог тот же, и человек, слушавший вполуха, продолжал слушать вполуха. Победоносцев ещё кивал.

— В одном только уезде Тамбовской губернии за три года открыто девять школ, из них две двухклассные. В них учат одиннадцать учителей и учительниц. Учатся шестьсот тридцать четыре ребёнка, из которых до того не учился никто.

В зале сделалось иначе. Я не поднимал глаз и всё равно это слышал.

— Там же открыто четыре фельдшерских пункта и врачебный участок, при нём больница о двенадцати кроватях. В холеру там умерли на службе двое фельдшеров, и я знаю их фамилии, потому что собрание сочло нужным их назвать.

Я назвал.

— Это один уезд. Земские учреждения заведены в тридцати четырёх губерниях империи, и живёт там шестьдесят шесть миллионов моих подданных. Всё, что там построено, — школы, больницы, дороги, — построено не казною и не по приказу из Петербурга. Построено вами, на ваши деньги, вашими руками и без всякой помощи с нашей стороны.

Тут в зале перестали дышать совсем.

— Теперь о просьбах. Их в этих шестидесяти адресах, если считать по существу, три, и они повторяются от губернии к губернии почти дословно.

Я говорил, глядя в зал.

— Первая. Учебные пособия для народных школ обложены пошлиной. С сего дня они провозятся беспошлинно. Распоряжение выйдет на будущей неделе.

Пауза вышла сама собой.

— Вторая. Отвод казённой земли под училище проходит четыре инстанции и занимает года полтора, а то и два. С сего дня — одна инстанция и три месяца. Кто не уложится в срок, отвечает лично, по имени, а не по установлению.

Кто-то в глубине зала сказал что-то вслух и тут же осёкся.

— Третья, и она главная. Вы просите, чтобы при обсуждении дел, до народного образования и врачебной части касающихся, выслушивали людей, кои сими делами занимаются.

Я остановился ровно на секунду.

Победоносцев больше не кивал.

— Отвечаю. При Министерстве народного просвещения и по врачебной части будет учреждена комиссия для рассмотрения нужд школьного и лечебного дела, и в неё войдут земские люди — врачи, учителя, гласные, — которых вы сами назовёте. Не как выборные во власть: власти я не отдаю ни на вершок, и об этом сейчас скажу отдельно. А как знающие своё дело, потому что человек, тридцать лет лечивший уезд, знает про уездную больницу больше, чем я и мои министры вместе взятые.

И вот тогда я поднял глаза и посмотрел на них.

— Господа. Я слышал, что в некоторых собраниях говорили и о другом: о том, чтобы выборные участвовали в делах управления государством. Скажу об этом прямо, чтобы никто не увёз отсюда неясности.

Владимир Александрович у колонны чуть подался вперёд.

— Начала самодержавной власти я буду охранять так же твёрдо и неуклонно, как охранял их мой покойный незабвенный родитель.

Победоносцев выдохнул.

Я дал этому выдоху дойти до конца — и договорил:

— И скажу, почему. Самодержавие означает, что за всё, что делается в этой стране, отвечает один человек — я. За голод в девяносто первом году. За недоимку, которую взыскивают с мужика, у которого её нечем взять. За школу, которая полтора года ждёт клочка земли. Мне не с кем это разделить, и я не собираюсь ни с кем делить. Я хочу другого: чтобы мне не врали в бумагах.

Тишина стояла густая.

— Поэтому за всё, что я нынче обещал, я спрошу с вас так же, как спрашиваю с министров. Казна даст деньги — земства дадут открытые сметы и отчёт по каждому рублю, и проверять будут мои люди, и проверять будут всерьёз. Кто ворует на школе — ответит как за казённое. Кто представит мне сведения, которых сам не проверял, ответит за это отдельно.

Я взял листы с аналоя.

— Первый расчёт по школам и лечебному делу я жду к пятому июня. Отвечать за него будут поимённо. О всяком затруднении, делающем исполнение невозможным, докладывать мне прямо и коротко, в трёхдневный срок, и за такой доклад никто не будет наказан. За молчание — будет.

Я сложил листы вдвое.

— Благодарю вас, господа. Поезжайте домой и работайте. Мешать вам больше не станут.

В зале не сразу поняли, что я кончил.

Так бывает, когда ждут ещё одной фразы — той, которой заканчивают всегда, — а её нет; и секунды три пятьсот человек стояли молча, соображая.

Потом я посмотрел направо.

Победоносцев снял очки.

Он снял их и не надел обратно, и я в первый раз за три месяца увидел его лицо целиком: старое, обыкновенное, с покрасневшими веками, и совершенно беззащитное. Он не был ни зол, ни оскорблён. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что сделал непоправимое, и смотрел с жалостью.

Мать не двинулась вовсе.

Она стояла у стены прямая, как всегда, и не пошевелила ни рукой, ни лицом, и вот эта её полная неподвижность была страшнее всего, что могло произойти, потому что двигаться она перестаёт только в одном случае.

У дяди Владимира побагровела шея.

Он понял быстрее всех — не то, что случилось с речью, а то, что случилось с ними. Отклонение от текста было налицо и было доказуемо. Только доказывать его теперь предстояло перед пятьюстами свидетелями, которые слышали не бред больного, а числа, сроки и фамилии двух умерших фельдшеров.

А потом, в четвёртом ряду с краю, старик уронил шапку.

Он наклонился её поднять, распрямился и — вопреки всякому порядку, потому что на высочайших приёмах не говорят, пока не спросят, — сказал громко и хрипло: