Тот самый, срок которого дядя назвал сам при тридцати свидетелях на приёме двадцать седьмого декабря.

Он пришёл вовремя, день в день.

И был безупречен: сорок семь тысяч четыреста разложены по трём подрядам, к каждому приложено основание, все три подряда законны, торги в двух случаях не производились по причине спешности работ, каковая спешность удостоверена рапортом.

Придраться было не к чему, и я не стал.

Я написал ему две строки: отчёт получен, благодарю, вопросов не имею. И отправил в тот же час, чтобы к вечеру он это прочёл.

Пусть считает, что выиграл. До семнадцатого оставалось два дня, и ссориться с ним нынче было последним, чего я хотел.

А сверх этих четырёх лежала пятая, которой я на этот день не назначал.

Оболенский принёс её из крайней комнаты — из того самого стола, что завели седьмого числа по совету Шувалова. За восемь дней туда легло девятнадцать писем.

Пятнадцать были не о том. Один титулярный советник излагал затруднение, состоявшее в том, что начальник отделения переставил его стол к окну, где дует. Другой писал о служебном споре двенадцатилетней давности и просил государя рассудить. Третий — и этот был хитрее прочих — доносил о затруднении по делу, которого ему не поручали вовсе, зато поручили человеку, метившему на его место.

Всё это я прочёл и ничего не отменил.

Никто из пятнадцати не был наказан, как и обещано; письма вернулись обычным порядком, и в журнале против каждого стоял день возврата. Прав на доклад я не отнял ни у кого — иначе через месяц не пришло бы и четырёх остальных.

А из четырёх одно стоило всех пятнадцати. Столоначальник по врачебной части доносил, что моё декабрьское распоряжение исполнено дословно и оттого в двух уездах закрыли приёмные покои: содержать их в прежнем виде запрещено, а в новом ещё не разрешено, и промежуток вышел в четыре месяца.

Я велел исполнять бесспорную часть немедленно и доложить мне через десять дней. Письмо это стоило мне полутора часов, и полтора часа были потрачены не зря.

Софья Аркадьевна Бельгард, между прочим, выехала в губернии восьмого числа, как и было ей сказано.

Шестнадцатого утром я позвал их всех сразу.

Алексея Александровича, Дурново, Воронцова-Дашкова — и Шишкина.

Последнего — нарочно. Разговор о человеке за его спиной есть первый признак, что решение принято не тобою.

— Господа. Мне называют имя, и называют единодушно.

Они переглянулись.

— Я не стану обсуждать Николая Павловича. — Я повернулся к нему. — Ваши бумаги я читал, вы управляете министерством с четырнадцатого числа, и управляете хорошо. Речь пойдёт не о вас.

— Слушаю, ваше величество.

— Речь пойдёт о том, чего мы вообще хотим от иностранных дел в ближайшие пять лет. Мне этого не сказал ещё никто, и я, признаться, не слышал даже, чтобы такой вопрос ставили.

Молчание вышло долгое.

— Я скажу, как это вижу. Поправьте меня.

Говорил я медленно. Складывал на ходу. Складывал из того немногого, что успел узнать за три месяца.

— В Азии мы упираемся в англичан, и упираться будем ещё долго. Об этом мне сказали в лицо на другой день после похорон отца, и сказали не министры, а родственник, приехавший на погребение.

Алексей Александрович шевельнулся.

— В Европе у нас две беды, и обе немецкие. Берлин присылает мне письма помимо канцелярий и предлагает понимать друг друга без посредников. Вена нас не любит и на Балканах будет нам поперёк всякий раз. При этом Берлин с Веной между собою в союзе, и это единственное, что важно знать про Европу.

— Ваше величество совершенно правы, — осторожно сказал Шишкин.

— Тогда вопрос. Кто из наших людей знает Вену не по бумагам?

Пауза.

— Не докладывал о ней, не читал донесений — а прожил там столько, чтобы понимать, как они думают.

— Князь Лобанов, — сказал Шишкин.

Сказал сразу, без раздумья. И сказал против собственного интереса.

На этом я его зауважал прочно и надолго.

— Изложите.

— Алексей Борисович Лобанов-Ростовский, ваше величество. Посол в Вене с восемьдесят второго года — тринадцать лет. Шестого числа сего января назначен послом в Берлин и ещё не выехал, ждёт бумаг.

Я велел подать справку и получил её через два часа.

В справке стояло то же и сверх того.

До Вены — Константинополь и Лондон. Балканское дело знает изнутри. В Берлине его ждут и назначению рады. Шестьдесят девять лет. Здоровье не блестящее.

— Стало быть, — сказал я, когда все снова собрались, — у нас есть человек, тринадцать лет проживший в Вене и на этой неделе назначенный в Берлин. То есть единственный, кто знает обе половины немецкого союза, и знает не по донесениям.

— И он назначен послом, ваше величество, — заметил Дурново.

— Он ещё не выехал.

Тут-то и стало видно, как ломается заготовка.

У них были доводы против всякого другого имени: против молодого, против человека со стороны, против военного, против того, кто не служил по ведомству.

А против Лобанова — ни единого. Он был лучшим по существу, и они знали это сами.

— Ваше величество, — сказал Воронцов-Дашков, — но ведь и Николай Павлович…

— Николай Павлович управляет министерством и будет управлять, покуда решение не оформится, — сказал я. — Я на него полагаюсь и прошу его остаться на своём месте после. Товарищ министра, знающий Балканы, при министре, знающем Вену и Берлин, — это лучше, чем любой из них поодиночке.

Шишкин склонил голову.

— Благодарю, ваше величество.

Вот и всё.

Я не спорил ни с одним человеком. Я не сказал ни одного слова против их кандидата — я вообще о нём не говорил. Я переменил вопрос: вместо «кого назначить» поставил «чего мы хотим», и на новый вопрос у них ответа заготовлено не было, а мой ответ был лучше их ответа по существу.

Место я не отдал.

Оставалось не потерять названное. Здесь решения и терялись так: государь называл человека, пятеро соглашались, после чего каждый уходил исполнять собственное согласие, и через неделю оказывалось, что один ждал вызова из Вены, другой — формуляра из Берлина, третий — высочайшего повеления, а четвёртый полагал, что повеление составит третий.

Я оставил всех за столом и попросил бумаги.

— А если он откажется? — спросил Алексей Александрович.

Вопрос был до того естественный, что я рассердился на себя: мы опять говорили о живом человеке так, будто между нашим решением и его согласием нет никакого расстояния. Шестьдесят девять лет, здоровье не блестящее, вещи уже уложены в Берлин.

— Тогда так, — сказал я. — Откажется по здоровью — просим письменное мнение по трём вопросам и через неделю называем другого, не скрывая причины. Откажется по существу — обязан сказать, в чём не согласен с задачей; тогда мы ищем не второго Лобанова, а человека под исправленную задачу. Согласится, но приедет нескоро — Николай Павлович ведёт дела по тем же трём вопросам и еженедельно шлёт князю копии важнейших донесений.

— Это ставит товарища министра под человека, ещё не назначенного, — заметил Дурново.

— Пока князь не согласился, Николай Павлович действует от моего имени.

Тут Шишкин позволил себе первое за весь разговор возражение:

— Ваше величество получит два внешних курса разом.

— Получу два объяснения. Курс будет один, и решу я его, прочтя оба. А согласовывать их между собою до меня запрещаю.

— Три вопроса, ваше величество, — напомнил он. — Какие?

— Не обзор положения. Обзор у меня есть, и в нём всё спокойно до последнего абзаца. Первое: чего Вена станет добиваться на Балканах в ближайший год. Второе: чего Берлин потребует от нас за дружелюбие. Третье: где их выгоды расходятся настолько, чтобы Россия могла не выбирать между ними.

Шишкин записал почти слово в слово.

— Срок первого доклада?

Я уже собирался сказать: по прибытии. Вышло бы обыкновенное здешнее слово, означающее что угодно между первым утром и третьей неделей.