Ровно так же я подписал бы и двести листов из корзины.

Наутро, первого января, я потребовал справку.

Не о людях из корзины — на это ушёл бы месяц, — а об одном: о Варшаве. Что это за должность, чем она ведает, какие там войска, какие деньги, кому подчинена и что там происходит.

Справку составили за день, и была она хорошая: в ней рассказывалось про край, про наместничество, про округ, про то, что генерал-губернатор соединяет в одном лице военную и гражданскую власть, — и всё это я прочёл, ничего не поняв по существу, потому что понимать было нечего: справка объясняла устройство, а не положение.

Тогда я позвал Свешникова.

Он теперь жил при канцелярии, во втором этаже, с женой и двумя дочерьми, и являлся по вызову в четыре минуты — я как-то заметил по часам. Боялся он по-прежнему; входя, останавливался у порога и ждал разрешения подойти, и все две недели, что он у меня служил, я не мог его от этого отучить.

— Пётр Иванович, мне не про людей. Мне про деньги.

Он немедленно перестал бояться. Это работало всякий раз, как ключ: пока речь шла о нём, о службе, о государе — он цепенел; как только речь заходила о числах, перед мною оказывался другой человек.

— Извольте сказать, о каких.

— Варшавское генерал-губернаторство. Сколько оно собирает и сколько тратит. Куда идут деньги. Что там своё, а что казённое.

— К вечеру, ваше императорское величество.

К вечеру он принёс четыре листа.

Из них выходило вот что. Привислинский край даёт казне заметно больше, чем стоит казне сам; там девять губерний, там промышленность, там таможня и там же самая густая на всю империю сеть железных дорог, потому что до границы близко. Управление соединено: тот, кто там сидит, распоряжается и войсками, и податями, и полицией, и школами, и делает это в крае, где половина населения смотрит на нас как на чужих.

— И вот тут, ваше императорское величество, — сказал Свешников, ткнув чернильным пальцем в третий лист, — статья по казённым надобностям, каковая расходуется по усмотрению главного начальника края и отчётом не сопровождается.

— Сколько?

Он назвал сумму.

Я посидел над этим числом.

Человек, который примет край через две недели, будет распоряжаться этими деньгами по своему усмотрению и не обязан никому объяснять как. И это не злоупотребление: так положено, так было при Гурко, так было и до Гурко, и всякий, кто там сидит, тратит эти деньги на то, на что считает нужным, — на тайную полицию, на школы, на подкуп, на что угодно.

— Пётр Иванович, а как это узнать?

— Никак, ваше императорское величество. Отчёт не положен.

— А если попросить?

Свешников подумал.

— Ежели попросить — дадут, — сказал он осторожно. — Только это будет уже не отчёт, а любезность. Любезность нынче есть, а завтра нет.

Вот тут я и увидел свою настоящую задачу.

Не в том, чтобы переиграть варшавское назначение: оно было правильное, и трогать его значило бы ломать хорошую вещь ради того, чтобы показать, что я тут хозяин. И не в том, чтобы поставить своего человека: своих у меня нет, а поставленный впопыхах свой хуже чужого, который знает дело.

Задача была в том, что подпись моя стоит под всем и не значит ничего.

Двести листов в корзине, варшавский указ, отставка, назначение — всё это готовят месяцами, согласовывают между собою, приносят и кладут передо мной, и я ставлю имя под готовым. И буду ставить ещё двадцать лет, и все двадцать лет всё будет правильно, а через двадцать лет окажется, что империей управляли те, кто составляет бумаги, а я при этом был.

Значит, менять надо не бумагу.

Надо менять то, что происходит до неё.

Правило я написал в ночь на третье января, на одном листе, и потом всю жизнь считал его лучшим, что сделал в первый год.

Три пункта.

Первый. Ни одно назначение на высшую должность — генерал-губернатора, губернатора, директора департамента, начальника управления — не подаётся государю на подпись без справки. В справке два раздела: что представляет собою дело и что представляет собою человек. Не послужной список — послужной список у меня и так есть, — а: чем он ведал последние пять лет, что при нём улучшилось и что ухудшилось, в числах.

Второй. Всякий назначенный на такую должность является к государю лично перед вступлением в должность.

Третий. В шестимесячный срок по вступлении он представляет положение дел за собственной подписью: что принял, в каком состоянии, что намерен переменить и в какой срок. Бумага идёт прямо ко мне и заносится в тетрадь.

Наутро я отдал это бумагой.

Сопротивление кончилось, не начавшись. Против справки не возразишь: справка полезна. Против личной явки тем более — являться к государю есть милость, а не тягость.

Первая же пробная справка вышла хуже послужного списка. Кандидат за пять лет «проявил выдающуюся распорядительность», «содействовал развитию» и «неоднократно удостаивался». Ни одного числа, кроме дат награждений.

Вторая была полна цифр и потому выглядела убедительно: сборы выросли, школ прибавилось, расходы уменьшились. Свешников читал её сорок минут.

— Сборы, ваше императорское величество, взяты за урожайный год против неурожайного. Школы посчитаны вместе с церковноприходскими, а прежде те шли отдельной строкой. Расходы же уменьшились оттого, что ремонт отложили на нынешний год. Он в нынешнем и вылезет.

— То есть человек ни при чём.

— Может, и при чём. По этой бумаге не видать.

— Так мы никогда не узнаем, хорош ли он, — сказал Оболенский.

— Не узнаем. Но будем знать, чего именно не знаем перед подписью.

Корзину я целиком не задержал. Двадцать листов вынули по жребию и проверили по прежним назначениям: нашлись две ошибки в стаже, одна уже отменённая награда и человек, умерший в ноябре. Остальные сто восемьдесят я подписал по старому порядку, а на обложке поставил: «Сведения не проверены выборочно сверх двадцати». Канцелярия просила убрать «не» — оно бросало тень на весь список. Я оставил.

Подпись впервые означала не только согласие, но и предел проверки. Некрасиво. Зато через год никто не скажет, что я собственными глазами удостоверил двести биографий, которых не читал.

Второго января явился Мышецкий.

Он пришёл в том же потёртом вицмундире и с той же чернильной отметиной на среднем пальце, получил стол, опись и три ключа и первые полчаса просидел над ними так, будто ждал, что сейчас войдут и скажут, что вышла ошибка.

Четвёртого он принёс мне первую бумагу.

— Ваше императорское величество. Ведомость министерства внутренних дел за декабрь. По новому счёту.

Та самая ведомость, которую я велел завести в ноябре: рядом со словом «разрешено» — что именно получил проситель.

Дурново исполнил в точности.

Разрешено за декабрь: девяносто одна тысяча дел. Из них решение по существу — девятнадцать тысяч. Отказ — четырнадцать. Требование новых сведений — двадцать две. Пересылка — тридцать шесть.

Девятнадцать из девяноста одной. Он обещал, что число упадёт вдвое. Оно упало впятеро.

— Это ещё не всё, — сказал Мышецкий. — Дозвольте прочесть примечания.

Примечаний было четырнадцать, и все четырнадцать безупречны. Что дела, поступившие до первого декабря, показаны по прежнему счёту, ибо иначе пришлось бы пересматривать оконченное производство. Что пересылкой считается лишь передача в другое ведомство, а передача внутри министерства к разрядам не относится, поелику дело из производства не выходит. Что случаи, где проситель получил решение по существу и одновременно требование дополнительных сведений, отнесены к третьему разряду как к более осторожному.

— То есть они уже выучились считать так, чтобы выходило приличнее.

— Не выучились, ваше императорское величество. — Он поправил лист. — Они и прежде так считали. Только прежде оно всё лежало в одной графе и видно не было, а нынче стоит в четырёх, и видно, на какой из них дело кончилось.