По Главному управлению по делам печати было то же самое, только вместо губерний — издания, а вместо мер — предостережения, и опять ни единого числа, кроме номеров статей.

И самое опасное было в том, что переспросить я не мог.

Переспросить значило признаться, что государь всероссийский не понимает доклада своего министра. Один раз — и это к вечеру знает половина Петербурга, а через месяц мне начнут докладывать медленно и раздельно, как докладывают детям.

Я держал паузу. Я кивал в тех местах, где кивают, и говорил «продолжайте» тем тоном, каким говорят люди, всё понявшие.

Дурново продолжал.

К двадцатой минуте я насчитал шесть мест, где решение уже подразумевалось само собой, и ни одного, где бы у меня спросили, чего я хочу.

На двадцать третьей минуте он взялся за папку.

— Здесь, ваше величество, бумаги, не терпящие отлагательства.

Он развязал тесёмки и стал выкладывать передо мной листы — не стопкой, а по одному, с коротким словом к каждому, и слова эти были уже человеческие, потому что тут требовалось не понимание, а движение руки.

— Представление о назначении вице-губернатора в Пермскую. Согласовано. Испрашивается соизволение.

— Отчёт по продовольственному капиталу за прошлый год. К сведению, подписи не требует, но покойный государь имел обыкновение подписывать.

— Правила по страховому отделу. Проведены через комитет.

— Ходатайство по духовным делам иностранных исповеданий. Заключение отрицательное.

Листов было девятнадцать.

Я взял перо.

Оно было тяжёлое, с широким пером, и чернильница стояла справа, как ставили при отце. За стеклом шёл серый ноябрьский день, и в углу кабинета негромко потрескивала печь.

— Здесь, ваше величество. И здесь.

Я поставил перо на бумагу и не написал.

Потому что я вдруг увидел это со стороны, сверху, будто стоял в дверях и смотрел на себя самого: молодой человек в кресле, которому за двадцать три минуты не задали ни одного вопроса, и который сейчас подпишет девятнадцать листов, из которых прочёл ноль.

Не «поймёт потом». Не «разберётся к третьему разу». Пониманию здесь негде было завестись самому: доклад устроен так, что его можно слушать двадцать лет подряд и не узнать за это время ничего, кроме того, какие бумаги в каком порядке ходят.

Так будет всегда, и завтрашний день ничем не будет отличаться от нынешнего.

Через год я буду подписывать не девятнадцать листов, а сорок, и подписывать быстрее, потому что привыкну. Через пять лет мне будут приносить на подпись войну, и она будет так же согласована, так же не терпяща отлагательства и так же безупречно составлена, и я подпишу её ровно так же, как сейчас подписываю вице-губернатора в Пермскую.

И никто не будет виноват.

Я положил перо.

Дурново отложил перо. Он не удивился — он просто ждал.

— Иван Николаевич, — сказал я. — Я не подпишу сегодня.

— Как будет угодно вашему величеству. — Ни тени в голосе. — Дела не спешные, кроме продовольственного отчёта, но и он потерпит до пятницы.

— Хорошо.

Он собрал листы обратно в папку — так же по одному, тем же порядком.

Спорить о существе я не мог: он знал предмет, а я не знал. Через пять минут такого спора он вежливо, ссылками на закон, доказал бы мне, что я неправ, и был бы прав, и я бы сам с ним согласился.

Значит, спорить и не надо.

— Иван Николаевич, — сказал я. — Один вопрос, простой.

— Слушаю.

— Сколько чинов в вашем министерстве?

Пауза вышла долгая и, судя по лицу, рабочая: он честно считал.

— Полагаю, ваше величество, ежели считать с губернскими установлениями и почтово-телеграфным ведомством…

— Я не прошу полагать. Я спрашиваю: сколько.

— Точной цифры на память не назову.

— Хорошо. Второй.

Я не язвил. Я говорил спокойно и негромко, тем голосом, каким спрашивают о погоде, и после каждого вопроса ждал.

— Сколько дел поступило в министерство за прошлый год?

Он молчал, и молчание было честное.

— И сколько из поступивших разрешено?

Опять молчание, длиннее прежнего.

— Сколько дней в среднем лежит бумага от входящего номера до исполнения?

Он смотрел на меня.

За окном шёл снег, у дверей стоял дежурный флигель-адъютант, за левым столом сидел секретарь и вёл запись, и оба они очень старались не поднимать головы.

— Ваше величество, — сказал Дурново наконец, — таких сведений в министерстве не составляют.

— Совсем?

— По отдельным департаментам ведутся ведомости о движении дел. Сводных по министерству — нет. Их никогда не спрашивали.

Вот оно.

Не воровство. Не саботаж. Не заговор.

Он знал порядок. Он не знал дела.

И спрашивать с него было не за что: у него не спрашивали. Двенадцать лет покойный государь слушал доклады, и государь до него слушал доклады, и всё это работало, как работает большая машина, которую никто не взвешивал, потому что незачем.

— Иван Николаевич.

— Ваше величество.

— Я не в упрёк. — Я подвинул к себе чистый лист. — Я записываю. Первое: число чинов по министерству, по департаментам и с губернскими установлениями отдельно. Второе: сколько дел поступило за девяносто третий и за девяносто четвёртый по сей день. Третье: сколько из них разрешено. Четвёртое: средний срок прохождения бумаги.

Я оторвался от папки.

— Это не ревизия и никого не касается лично. Это четыре числа, которые я хочу знать про своё хозяйство. Срок — три недели.

— Будет исполнено.

Он сказал это ровно так же, как говорил всё остальное, и я не понял, обиделся он или нет, и, кажется, он и сам не понял.

У двери он обернулся.

— Ваше величество позволит?

— Позволю.

— Вы спросили о вещах, — сказал он, — о которых меня не спрашивали ни разу за тридцать один год службы. Я не уверен, что мы сумеем ответить точно.

— Отвечайте неточно, но честно. Я предпочту цифру с оговоркой круглому слову без цифры.

Он поклонился и вышел.

Секретарь дописал последнюю строку и посмотрел на меня.

— Записал?

— Так точно.

— Хорошо.

Он записал, и это было именно то, чего я хотел. К вечеру четыре вопроса разойдутся по министерствам. Дежурный флигель-адъютант расскажет в дежурной комнате, секретарь — своим, а через них Петербург узнает быстрее любого телеграфа.

Пусть узнает. Пусть каждый министр в империи проведёт нынешний вечер, соображая, сколько у него чинов и сколько бумаг, — потому что через три недели я спрошу и его тоже.

Я думал, что выиграл этот день.

Наутро, в четверть десятого, мне подали конверт из Министерства внутренних дел.

Внутри лежала таблица.

Одна страница, разграфлённая от руки, четыре столбца, аккуратный писарский почерк. Число чинов по министерству: 96 741 с губернскими установлениями, 3 128 без них. Поступило дел за девяносто третий: 1 143 000 с округлением до тысячи. Разрешено: 1 139 200. Средний срок прохождения: одиннадцать дней.

Я смотрел на этот лист довольно долго.

Три недели я дал. Прошло семнадцать часов.

Числа были круглые в правильных местах и некруглые в правильных местах, разрешено выходило девяносто девять и семь десятых процента от поступившего, а средний срок в одиннадцать дней означал, что вся империя работает как хорошая почта.

Я взял карандаш и проверил единственное, что можно было проверить не выходя из кабинета: разделил число дел на число чинов и на число рабочих дней в году.

Выходило, что каждый чин центральных установлений разрешает по девять дел в сутки, и разрешает их все, каждый день, без выходных и без единого залежавшегося. При одиннадцати днях среднего прохождения это означало, что бумага, пришедшая в министерство, лежит без движения ровно столько, сколько ей нужно, чтобы обойти положенные столы, и ни часом больше — то есть что вся империя от Варшавы до Владивостока работает без единой задержки, без единой потерянной бумаги и без единого нерадивого столоначальника.