Фишер ждал у поворота перед мостом через Клязьму. Насыпь здесь шла вдоль речного откоса, загибаясь влево к мосту, и утреннее солнце било в рельсы так, что те слепили. Рижанин сидел на корточках у третьей шпалы от начала кривой, положив на колени тяжёлый гаечный ключ, и при моём появлении поднял голову, не вставая. Лицо у него было такое, будто он нашёл под рельсами целую мину.

— Послушайте, Прохор Игнатьевич, — проговорил он вместо приветствия и ударил ключом по шпале.

Инструмент почти не отскочил. Здоровое дерево отдаёт сухим коротким щелчком, и металл подпрыгивает в руке, а тут он увяз, будто Фишер стукнул по мешку с мокрым песком. Я присел рядом. Рижанин молча переместился к соседней шпале и ударил по ней. Та же вязкая глухота, без малейшего отскока. К третьей — то же самое.

Первая моя мысль была ещё спокойной: сырость, повело дерево, подмочило дождями, дурная партия с плохой пропиткой. Скверно, конечно, и за пару дней до первого рейса совсем некстати, однако поправимо. Заменить десяток шпал бригада успеет, если взяться с утра. Я разогнулся, уже прикидывая, сколько запасных лежит на складе у станции. Вторая мысль: Манфред переволновался, бывает. Слишком много сил вложил в этот проект, вот ему везде и мерещатся заговоры…

Фишер покачал головой.

— Подождите. Я вскрыл торец.

Он подвёл меня к шпале, которую уже вывернул из гнезда и положил на край насыпи. Обнажённый срез выглядел нормально снаружи: плотная гладкая поверхность, тёмная от пропитки, без трещин. Фишер ткнул пальцем в сердцевину, и она расползлась под нажимом, будто мокрый хлеб. Волокна расслоились в бурую труху от самого центра, ровно по всей длине бревна, до последнего вершка.

— Это не гниль, — отчеканил инженер. — Та идёт пятном от края, от коры внутрь. А здесь разрушено по всему сечению, от сердцевины к поверхности, и при этом снаружи ничего не видно. Дерево убили изнутри.

Спокойствие с меня слетело разом. Я присел обратно, провёл пальцем по трухе и понюхал. Слабый кислый запах, неестественный. Алхимический состав, растворяющий целлюлозу, или что-то из той же породы. Простукиванием обнаружить можно, глазами — нет, и обходчик, прошедший здесь вчера с актом приёмки, ничего бы не заметил, даже если бы нагнулся к каждой шпале с лупой.

Годы, проведённые Фишером в подвалах минского Бастиона, где маршал Дитрих прятал от орденских ищеек шестьдесят восемь «казнённых» инженеров, научили рижанина слушать материал руками. Под землёй, где не было ни испытательных стендов, ни контрольных приборов, технику проверяли на звук и на ощупь, и привычка простукивать каждый стык, каждое крепление, каждый узел осталась у Манфреда навсегда. Без неё я вскоре стоял бы на берегу Клязьмы и считал тела, доставаемые из воды.

— Сколько шпал? — спросил я.

— Девять проверил. Все девять мёртвые. Дальше не пошёл, набрал Бирману.

Девять шпал подряд, на повороте. Я опустился на колено перед ближайшим стыком и взялся за болт, крепивший рельс к подкладке. Вроде затянут. Достал из кармана перочинный нож, приложил лезвие к головке и повернул. Болт подался на четверть оборота и лишь тогда упёрся. Перешёл к следующему — то же самое. К третьему, четвёртому, пятому. Каждый недотянут ровно на одну и ту же величину, будто по лекалу.

— Интересно девки пляшут… — произнёс я вполголоса.

Фишер молча кивнул. Он уже понял, я видел это по его лицу.

Четверть оборота… Сама по себе эта слабина ничего не стоила: на прочной шпале и на прямом участке болт держал бы и при худшем недотяге. Рука обходчика, привыкшая проверять крепёж подёргиванием, люфт не ловила, болт сидел плотно, не болтался и не звенел. Беда в том, что под подкладкой лежала не шпала, а труха в деревянной оболочке, и эти два обстоятельства работали в связке: на изгибе, под тепловозом на приличной скорости, центробежная сила давит рельс наружу, шпала проминается под нагрузкой, подкладка проседает, и тот зазор в четверть оборота, который на статике ничего не значил, превращается в люфт. Рельс ползёт наружу на считанные миллиметры, колёсный гребень, то есть выступ-бортик, который не даёт колесу соскочить с рельса, перескакивает через его край, и состав вылетает с колеи.

Я медленно выпрямился и посмотрел на мост. Поворот перед ним был единственным крутым изгибом на всём пилотном участке. Выше шла прямая — там состав, потеряв рельс, сел бы брюхом на шпалы, проскрежетал бы сотню метров и встал. Бригада потом неделю ставила бы вагоны обратно и крыла матом всё, что движется, но пассажиры бы не пострадали. Ниже, за мостом, насыпь вела через поле, и вагоны легли бы на бок: скверно, но среди серьёзно пострадавших вряд ли нашлось бы много погибших.

Здесь всё по-другому. На кривой состав вынесло бы с дуги прямо через ограждение моста и в Клязьму, и со стороны всё выглядело бы чисто: машинист превысил скорость на повороте, потерял управление, виноватых ищите среди покойников. Следователь не полез бы на дно реки перебирать обломки.

За всем этим стоял расчёт, а не случай. Шпалы вытравлены так, чтобы не вызывать подозрений. Крепёж доведён до вымеренного недотяга. Кто-то разбирался в рельсовом деле несмотря на всю его новизну, когда составляли план этой диверсии. Работал явно специалист. Значит, он имел отношение к тем крошечным железным дорогам, что соединяли в Европе промышленные объекты со складами и пристанями.

Тот же, кто напрямую портил мою железную дорогу, имел доступ к путям, время и инструмент, чтобы обработать девять шпал одну за другой, не вызвав ни косого взгляда, ни вопроса, ни даже случайного любопытства со стороны ночной охраны. Либо человек из бригады, либо тот, кого впустили как своего. Прямо сейчас он мог стоять в двадцати шагах от меня, среди рабочих у станционных путей, пить из кружки чай и даже не нервничать.

Пальцы на рукоятке ключа сжались до белизны. Я заставил их разжаться. Ни один мускул на лице не дрогнул: шум спугнёт крысу, а крыса, не знающая, что её вычислили, приведёт Крылова к своей норе.

Через несколько дней с помпой и фанфарами был запланирован первый рейс — публичный смотр поезда: корреспонденты Суворина, гости из соседних княжеств, инвесторы, державшие облигации и желавшие увидеть, на что потратили их деньги. Я сам объявил дату, и полмира знало, что в назначенный час поезд выйдет из Угрюма и проследует до Владимира. Сход рельсов на глазах у зрителей убил бы не смету и не график стройки, а доверие к самому проекту. Ни один купец не вложит рубля в транспорт, который в дебютном рейсе похоронил людей, ни один пассажир не сядет в вагон, зная, что первый такой же лежит на дне Клязьмы вместе с теми, кто в нём ехал. Одна катастрофа при всех, и вся идея рельсового пути будет похоронена на десятилетия вперёд, а враги будут тыкать в неё пальцем при каждом упоминании железной дороги.

Тот, кто это устроил, метил в доверие общества и выбрал единственный день, когда одно крушение хоронит всё.

Я повернулся к Фишеру, вспомнив одну важную деталь. Рижанин смотрел на мост, и челюсти его были стиснуты так, что на них проступили желваки.

— Манфред, — позвал я, — кто ведёт состав завтра?

— Я, — ответил он и чуть помедлил. — Если кому-то суждено убиться на моей дороге, я предпочитаю убиться первым. Хотя бы не придётся писать отчёт.

Шутка вышла мрачной, вполне соответствуя текущей ситуации. Я не улыбнулся, ведь в первом вагоне должны были ехать жена Манфреда и дочь, те самые, которых я вернул ему из Риги, вытащив из-под носа фон Рохлица.

— Ни слова. Никому, — выпрямившись, я посмотрел Фишеру в глаза. — Ни бригадирам, ни обходчикам, ни охране.

Он кивнул.

— Ночью вчетвером замените шпалы и затянете крепёж,: ты и трое моих людей, которым я доверяю свою жизнь. Они прибудут через пару часов.

Пускай заставлять гвардейцев заниматься тупым физическим трудом — это всё равно, что забивать гвозди магическим жезлом, но лучше так. Зато я смогу быть спокоен за секретность.

Я выдержал паузу.

— Первый рейс не отменяем и не переносим. Тот, кто это устроил, ждёт крушения при всех. Обойдётся. Готов поспорить, он даже будет присутствовать среди приглашённых гостей. Крылов же займётся поиска нашего диверсанта.