— Включай, — скомандовал я, изолируя скрутки синей изолентой (куда же без неё).

Завхоз торжественно нажал кнопку пуска. Агрегат вздрогнул, рыкнул, но потом звук стал ровным, шелестящим. Через минуту из дефлекторов потянуло блаженной прохладой.

— Работает! — выдохнул завхоз с благоговением. — Ну ты, Костя, даешь… Кулибин! Нет, Тесла!

— Просто физика, Ильич. И немного смекалки. Конденсаторы я спрятал за кожух, там места много, японцы экономные, а мы — щедрые.

Мы сидели в кабинете главврача, наслаждаясь прохладой, и допивали спирт, разведенный водой из графина начальника, заедая его шпротами и черным хлебом. Брежнев смотрел на нас со стены с легким укором, но мне казалось, что в его взгляде есть и определенное одобрение.

— Знаешь, Костя, — вдруг сказал Ильич, захмелев. — Странный ты мужик. Вроде памяти нет, а ведешь себя так… будто всё про жизнь понял. Спокойный ты. Другой бы на твоем месте истерил, родственников искал, а ты проводку чинишь, кондиционеры оживляешь. Будто тебе и не надо никуда.

Я покрутил в руках пустую стопку. Стекло преломляло свет уличного фонаря.

— А может, мне и правда никуда не надо, Ильич. Может, мое место здесь. Где пробки выбивает и провода отгорают. В мире, где всё идеально, я, может, и не нужен никому. А здесь… здесь работы непочатый край.

Семен Ильич хлопнул меня по плечу.

— Это точно. Работы у нас на сто лет припасено. Ты нам нужен, Костя. Свои люди нам нужны.

Я усмехнулся. Свои. Я стал своим в прошлом, оставаясь чужаком из будущего. Ирония судьбы.

Ночью мне приснился не Афган, как обычно. Мне приснилась моя квартира в 2025-м. Пустая, тихая, с умной колонкой, которая мигала синим огоньком в темноте. Я пытался что-то сказать ей, попросить включить музыку, но голоса не было. Я проснулся в холодном поту, сжимая край казенного одеяла.

За окном занимался рассвет 1981 года. Серый, дождливый. Я встал, подошел к раковине, умылся ледяной водой. Неожиданно я понял, что человек, отражающийся в зеркале, не выглядит стариком. Седины стало меньше. Шрам на щеке как-то сгладился, стал менее заметным. Возможно, даже морщины на лбу выглядели не такими глубокими, как раньше., но я не был в этом уверен.

«А, пустое», — мысленно махнул я рукой.

— Доброе утро, Константин Александрович, — сказал я своему отражению. — Пора на работу. В подвале насос ждет.

Я оделся, натянул свои старые джинсы, которые в хозчасти больницы мне постирали и заштопали, взял ящик с инструментами, который теперь жил у меня под кроватью, и вышел в коридор. Больница просыпалась.

Еще две недели пролетели как один затянувшийся перекур, когда ждешь подвоза кабеля, а прораб где-то застрял на базе. Больничный режим стал привычной рутиной моего существования. Скучно, никакого разнообразия, но зато здоровье мое явно пошло на поправку. Врачи меня кололи витаминами, светили в глаза фонариками и стучали молоточками по коленям, пытаясь пробудить искру воспоминаний. Я же пытался открыть окно из Куйбышева в Самару.

Ни у них, ни у меня ничего не получилось.

Я держал оборону от медицины надежно, как хороший автомат на вводе. «Не помню», и всё тут. Белый шум. Туман. Провал. К концу третьей недели они, кажется, начали сдаваться. Медицина в Союзе, конечно, бесплатная, но койко-места не резиновые. Раз пациент не помирает, ходит своими ногами и даже умудряется чинить казенное имущество, значит, пора ему на выход. В большую жизнь, так сказать.

Однажды вечером, когда я сидел в каптерке у завхоза и перебирал коробку со старыми выключателями, пытаясь собрать из трех сломанных один рабочий, зашел лечащий врач, Эдуард Витальевич.

— Трудитесь, Константин? — спросил он, присаживаясь на шаткий табурет. — Пока еще Константин, или все же вспомнили свое настоящее имя?

— Реабилитируюсь, — ответил я, не отрываясь от дела. — Мелкую моторику восстанавливаю. Вы, врачи, говорите, что полезно.

— Полезно, — согласился он. — Главврач с завхозом сегодня на планерке вас хвалили хором. Говорит, ситуация по электрической части у нас существенно улучшилась. Внештатный электрик оказался лучше нашего.

Он помолчал, разглядывая мои руки. Те же делали свое дело, казалось, сами и безошибочно. И не дрожали.

— Так и не вспомнили ничего? Фамилию? Адрес? Родню?

Я отложил отвертку и посмотрел ему в глаза. Врать было неприятно, но необходимо. Правда про попаданца из 2025 года приведет меня не в общежитие, а в палату с мягкими стенами или в подвалы известного ведомства.

— Пусто, доктор. Как белый лист. Помню завод. Гул цеха помню. Станки. А как зовут жену, если она была, или улицу, где жил… — я постучал пальцем по виску. — Темнота. Только вот это и осталось. Ну а имя — думаю, что оно настоящее. Во всяком случае, что-то откликается на него в душе, а вот на другие имена — нет, ни разу. Так что, Эдуард Евгеньевич, остаюсь Константином.

Я поднял собранный выключатель и щелкнул клавишей. Щелчок вышел сочный, четкий. Приятно было его услышать, да и врач, казалось, кивнул с одобрением.

— Понятно, — вздохнул врач. — Что ж, травма серьезная, мозг восстанавливается, но не сразу, да и вы не молодой. Может, вернется ещё ваша память, случаи были. Но вы не переживайте. Мы вас на улицу не выгоним. Семён Ильич за вас горой стоит.

— Ильич — мужик правильный, — кивнул я. — Только прижимистый очень.

Врач улыбнулся.

— Это у него профессиональное. Ладно, Константин. Не засиживайтесь допоздна. Режим.

Когда он ушел, я откинулся на спинку стула и закурил. Семён Ильич разрешал дымить в каптерке, если форточку открыть. Сигареты «Прима» были крепкими, драли горло, но прочищали мозги лучше любого лекарства.

Я посмотрел на свои руки. Огрубевшие, с въевшейся в поры грязью и следами масла. Руки рабочего человека. Руки, которые нужны здесь и сейчас.

Портал закрыт. Будущее осталось в будущем. Настоящее — это запах канифоли, масляная краска больничных стен, гудение трансформатора и вот этот старый выключатель, которому я только что подарил вторую молодость.

Вообще-то, мне здесь уже даже нравилось.

Дверь скрипнула, и в каптерку ввалился ее хозяин, Семён Ильич, сияя, как начищенный самовар. В руках он держал сверток газеты, от которого распространялся знакомый вкусный аромат.

— Костя! — торжественно провозгласил он. — Тебе лично от заведующей столовой передача! Сказала, за наладку любимой электроплиты. Краковская колбаса и финский сервелат! — он плюхнул сверток на стол. — И чай индийский, «со слоном». Давай, ставь чайник!

Я усмехнулся и потянулся вилкой шнура электрочайника к розетке. А жизнь-то налаживается!

— Сейчас, Ильич, — сказал я. — Сейчас заварим. Если проводка твоя дохлая опять от нагрузки не загнется. А то знаю я ее, во всех видах уже налюбовался. И на новую, и на старую.

— Тьфу на тебя, — беззлобно отозвался завхоз, нарезая колбасу перочинным ножиком. — Зануда ты, Костя. Но золотой мужик. А вот тут у нас, — покончив с нарезкой духовитой краковской, он открыл шкафчик и достал из него бумажный пакет, — тут у нас, Костя, свежий батончик, нарезной!

— Ммммм! — воодушевленно промычал я. — Умеешь ты, Ильич, пробудить зверский аппетит в рабочем человеке!

— Кто хорошо работает, — засмеялся завхоз, — тот хорошо и кушает! А мы с тобой работаем очень хорошо, за это нас и любят, и подкармливают! — поднял он вверх указательный палец.

Бутерброды под крепкий и сладкий чай получились просто на загляденье.

***

Выписка.

Это слово висело в воздухе последние два дня, как запах подгоревшего молока. Завхоз, мой верный напарник по хозяйственным диверсиям, ходил мрачнее тучи. Он понимал, что с моим уходом лафа по электрике закончится, и ему снова придется самому крутить гайки и материться на старую проводку. Благо сделал я за эти недели немало, и нареканий на мою работу не было. Ну а что, руки помнят. Правда пришлось Семену Ильичу повертеться, доставая где-то розетки, выключатели, пакетники, проводку. Да, не всегда новые, да, часть пришлось доводить до приличного состояния руками — но ведь все, что я сделал, работало с первого раза.