— Да нормальная она, Кузьмич, — отозвался я, осторожно поворачиваясь на спину. — Работа такая. Ты попробуй целому отделению задницы исколоть, тут рука бойца колоть устанет.

— Скажешь тоже… — проворчал старик. — А ты всё так и не вспомнил, кто таков будешь?

Я тяжело вздохнул. Легенда с потерей памяти была моей единственной защитой, моим диэлектрическим ковриком под ногами. Она давала мне время и защищала от вопросов, на которые я не смог бы ответить. Время, чтобы оклематься, встать на ноги и найти способ добраться до удобного окна.

— Не помню, отец. Как отрезало, — соврал я, стараясь, чтобы голос звучал грустно. — Вспышками что-то пробивается… Вроде провода, щитки, гул трансформатора…

— Погудеть и я не дурак! — Кузьмич хрипло рассмеялся, но тут же закашлялся, схватившись за грудь. — Как трансформатор! Который триста восемьдесят получает, двести двадцать отдает, а на остальные гудит! ,

Я даже улыбнулся этому бородатому анекдоту. Спасибо, Кузьмич. Не даешь впадать в уныние.

И снова ненадолго уставился в окно, с трудом повернув голову. Вид оттуда открывался вполне себе индустриальный. Кирпичная кладка соседнего корпуса, пожарная лестница, а дальше, за забором — верхушки тополей и трубы. Много труб.

И только к вечеру второго дня, когда ветер разогнал облака и солнце позолотило верхушку водонапорной башни вдалеке, меня осенило. Меня прошибло, как от 220 вольт мокрыми руками. Я узнал эту башню. Узнал расположение корпусов. Узнал даже запах, который затягивало в форточку. Практически родной, только сильно разбавленный химией лекарств и хлорки.

Мать честная…

Я находился в медсанчасти номер три. МСЧ № 3 Куйбышевского авиационного завода. Моего завода! Того самого завода, где я, Константин Александрович, отпахал без малого тридцать лет электриком. Где я знал каждый кабель-канал, каждый рубильник, каждую подсобку. Вот это ирония судьбы! Судьба не просто пнула меня в прошлое, она швырнула меня в мою собственную профессиональную колыбель.

В палату заглянул Эдуард Витальевич.

— Ну, как самочувствие? — бодро спросил он, проходя к моей кровати. — Голова не кружится? Тошноты нет?

— Терпимо, доктор, — отозвался я. — Я же не встаю. А лежа не кружится, но тяжелая. И покушать уже хочется. Может, хоть каши дадите? А то желудок сам себя переваривает.

Врач полистал историю болезни, висящую на спинке кровати, что-то пометил ручкой.

— Голод — это лекарство при ушибе мозга, голубчик. Снимает отек, разгружает системы. Но, так и быть, вечером кефир выпишем. Актовегин начали колоть?

— Наверное, начали, — буркнул я. — Если эта болючая зараза это оно.

— Зато он эффективный. Кровь гоняет, кислород к мозгу доставляет. Вам сейчас это жизненно необходимо. У вас там, — он коснулся ладонью своего затылка, — синяк. И этот синяк должен рассосаться. Так что терпите. Лежать вам у нас минимум три недели.

Три недели!

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Три недели в 1981 году, без связи, без возможности проверить окно, под колпаком у врачей. А если милиция… Стоп. Спокойно. Паники не надо. Паника жрёт кислород, а он мне нужен для мозга. Пальчиков моих в 1981-м нет. Я — призрак. Никто меня не найдет, если я сам не сдамся.

— Доктор, а… гулять когда можно будет? — спросил я осторожно.

— Гулять? — врач удивленно поднял брови. — Вы, я уверен, сейчас даже в утку с трудом ходите. Какой «гулять»? Постельный режим. Строгий. Вставать только по нужде. Читать нельзя. Напрягаться нельзя. Лежать и думать о вечном.

— О вечном скучно, — вздохнул я.

— Тогда о прекрасном. О женщинах, например. О детях.

При упоминании детей меня кольнуло. Мои дети, те, что в 2025-м, даже не заметят, что отец пропал. Позвонят раз в месяц, услышат «абонент не доступен», и успокоятся. А здесь… здесь я-молодой где-то бегает, живой, здоровый, с двумя ногами, готовится к армии. Интересно, а если я встречусь с самим собой в больничном коридоре и пожму себе-молодому руку? Вселенная схлопнется или просто предохранители выбьет?

Врач ушел, оставив шлейф запаха табака и лекарств. Я снова остался наедине с потолком и Кузьмичом, который уже начал рассказывать третьему соседу, молчаливому парню с перевязанным ухом, историю про то, как он в сорок пятом брал Берлин. Судя по деталям, брал он его в одиночку, вооруженный одной саперной лопаткой. И флягой спирта.

Вечер опускался на Куйбышев синей вуалью. За окном зажглись фонари — те самые, с желтым, теплым светом ламп накаливания, которые так уютно освещали лужи на асфальте. В коридоре загремела тележка с ужином.

— Ужин! Есть тут живые и голодные? — донесся из коридора зычный голос раздатчицы.

Я с трудом сел на кровати, чувствуя, как мир слегка покачивается, словно палуба корабля. Мозг бултыхнулся в черепе. Странное чувство — быть запертым в собственном прошлом и не иметь возможности даже выйти в коридор.

В палату вплыла раздатчица — в белом халате поверх цветастого платья, с половником наперевес, как с маршальским жезлом.

— Новенький? — она строго посмотрела на меня. — Тебе только кефир положен. Держи кружку.

Я пил из казенной кружки с отбитой эмалью. Кефир был густой, прохладный, кислый. Вкусный. Я пил его мелкими глотками, наслаждаясь вкусом, и думал, что в этой ситуации есть и плюс. Например, я пил настоящий советский кефир, который наверняка налили из стеклянной бутылки с зеленой крышечкой из фольги.

— Давай спать, что ли, — зевнул Кузьмич. — Завтра обход будет, профессор придет. Говорят, очень головастый мужик. Светило куйбышевской медицины. Может, и тебе мозги вправит.

Я лег, осторожно укладывая гудящую голову на жесткую подушку. Внутренний вольтметр показал падение напряжения.

Ситуация была патовая. Но электрик знает: если нет напряжения на одной линии, запитай инструмент от другой. Или кидай «перемычку». Я отлежусь, наем морду на казенных харчах, пусть и скудных, дождусь, пока ноги перестанут дрожать. А потом найду способ свалить. Окон много, главное, чтобы не выше первого этажа. Только подгадать момент, когда там никого не будет.

Я провалился в сон — который выключил мое сознание сразу, как рубильник.

***

Неделя в советской больнице — это вам не курорт в Анталье и даже не санаторий «Волжский утес». Это, доложу я вам, особое испытание на прочность изоляции нервной системы. Время здесь не шло, оно ползло, как улитка по наждачной бумаге, оставляя за собой липкий след из тоски, запаха хлорки и переваренной капусты. Голова моя, слава богу, перестала напоминать трансформаторную будку, в которую ударила молния, и теперь гудела ровно, почти привычно, как старый холодильник «ЗиЛ».

Скука.

Вот что было самым страшным врагом. Телевизора в палате, естественно, не было, смартфоны еще не изобрели, а читать мне запретили злые медики. Поэтому с шести утра до девяти вечера я слушал радиоточку с программой «Маяк». Из его передач я узнал доподлинно даже то, сколько центнеров с гектара планируют собрать в колхозе «Путь Ильича» и кто победил в соцсоревновании в цеху координатно-расточных станков. Соседи по палате тоже были изучены мною вдоль и поперек. Кузьмич со своими байками про взятие Берлина уже начал повторяться, путаясь в показаниях: то он брал Рейхстаг с ППШ, то с трофейным «Вальтером», а вчера вообще заявил, что лично расстрелял толстого Бормана, когда тот пытался выбраться из горящего Берлина. Второй сосед, молчун с защемлением какого-то нерва в пояснице, только кряхтел.

Пресловутый профессор ничем помочь в деле с восстановлением моей памяти, конечно же не смог, но он сказал, что «Москва не сразу строилась», и медицинская наука еще не испробовала на мне всей своей мощи.

— К тебе пришли, «потеряшка», — голос медсестры прозвучал как гром среди ясного неба. Людочка заглянула в палату, и вид у неё был встревоженный, словно она обнаружила утечку фазы на корпус кровати. — Из милиции. Следователь.

Ну вот, началось.