Сердце, старый мотор, пропустило такт, а потом застучало с удвоенной силой, отдаваясь в висках глухой пульсацией. Я знал, что они придут. Не могли не прийти. Мужик с разбитой головой, без документов, с амнезией — пройти мимо этого советская милиция не могла. Я поглубже натянул одеяло и приготовился.
В палату вошел мужчина.
Лет тридцати пяти, не больше. Форма сидела на нем хорошо, видно было, что носить ее он умеет и любит. Фуражку мужчина держал в руках, крутя её за козырек. Лицо у него было усталое, серое, с глубокими тенями под глазами — печать хронического недосыпа и бесконечных дежурств. Но взгляд цепкий, колючий. Такой взгляд я видел у старых мастеров в цехе, которые могли с трех метров определить, где халтура в срощенном из кусков кабеле.
— Здравствуйте — произнес он без особого энтузиазма, окидывая взглядом палату. Кузьмич тут же подобрался, вытянул шею, как гусь, и сделал вид, что спит с открытыми глазами. — Кто тут у нас неизвестный? Вы?
Он подошел к моей кровати, придвинул ногой стул — тот скрипнул жалобно, как несмазанная петля, — и сел, положив на колени черную папку с завязками.
— Следователь Никаноров, — представился он, раскрывая папку. — Ну что, гражданин, будем знакомиться или продолжим играть в прятки с собственной биографией?
— Я бы рад познакомиться, товарищ старший лейтенант, — прохрипел я, стараясь, чтобы голос звучал максимально жалко и растерянно. — Да вот беда… Контакты окислились. Не помню я ничего. Тут помню, тут не помню, а в основном — белый шум, как в телевизоре ночью. Даже не настроечная таблица.
Никаноров хмыкнул, достал ручку и начал что-то писать в протоколе. Писал он быстро, размашисто, экономя время.
— Шум, говорите… — протянул он, не поднимая головы. — Это бывает. Ушиб головного мозга — штука серьезная. Врачи говорят, ретроградная амнезия. Но мы-то с вами люди взрослые, понимаем, что память — она как карман: если там что-то было, то бесследно исчезнуть не может. Давайте по порядку. Очнулись вы здесь. А до этого? Какой последний момент в памяти зафиксирован?
Я прикрыл глаза, изображая мучительный мыслительный процесс. На самом деле я лихорадочно перебирал варианты. Сказать, что помню вокзал? Проверят билеты, начнут шерстить проводников. Сказать, что местный? Спросят адрес. Нужно что-то нейтральное, обтекаемое, как солидол.
— Вспышка, — выдавил я наконец. — Удар сзади. Боль. Темнота. А до этого… Вроде улица была. Дома. Вечер. Иду, а куда иду — хоть убей, не знаю. Словно пленку засветили.
— Улица, значит, — кивнул следователь, продолжая строчить. — А что за улица? Что помните на ней? Магазин, может, какой? Кинотеатр?
— Вроде деревья были… Тополя. И забор. Бетонный такой, с ромбиками.
— В Куйбышеве половина заборов с ромбиками, — вздохнул Никаноров. — Ладно. Давайте зайдем с другой стороны. Одежда. На вас были джинсы, фирма «Дениме», сделаны в Японии. Синие, сильно не новые уже, потертые, но ткань добротная, плотная. Куртка тоже интересная, опять же японская, фирма «Эдвин». Где такие вещички достали, не подскажете? В Японии не довелось побывать?
Вот тут он меня подловил. Мои джинсы и куртка, хоть и были классикой, но не сказать чтобы очень распространенной в Союзе с его товарным дефицитом. Когда я одевался, я в первую очередь, думал об удобстве, а не о том, что милиция будет пристально разглядывать бирки на моей куртке. Да если бы не бирки, хрен бы он что заподозрил! Наверное.
— Не знаю, — честно соврал я, пожимая плечами, отчего шею прострелило болью. — Но сильно сомневаюсь. Где я, и где Япония. А может, подарил кто. Родня, например. Или купил в комиссионке. Говорю же, чистый лист в голове. Смотрю на свои руки — вроде рабочие, мозолистые. Значит, не художник. Вроде бы электрик я.
Никаноров перестал писать и внимательно посмотрел на меня. В его глазах я не увидел ни сочувствия, ни злости. Только усталость.
— Руки действительно рабочие, — согласился он. — Электрик, говорите? Врачам тоже так представились. Почему электрик?
— Так ведь… само вырвалось, — я усмехнулся криво, одним уголком рта. — Розетку вон вижу перекошенную, и сразу мысль, как починить ее. Руки помнят. Голова забыла, а руки помнят. А вот с остальным… не очень. Даже в имени своем не уверен.
— Константин, — подсказал он, глядя мне в глаза.
— Вроде бы, — кивнул я. — Откликаюсь. Но может, так друга зовут моего? Или начальника?
— А вот «Электрик» вполне может быть и прозвищем, — Никаноров отложил ручку и почесал переносицу. — Это мы проверим. Пальчики мы у вас сейчас откатаем. Если вы у нас гостили, картотека покажет. Или сами вспомните, как вас зовут? Сэкономите время?
Я сглотнул. Пальчики. В 1981 году моих отпечатков в базе нет. Я — пионер Костя, ученик техникума, у меня пальцы в чернилах и канифоли, но никак не в базе МВД. А мои нынешние, шестидесятилетние пальцы — они для этой системы чужие. Инородные. Пусть катают. Ничего они не найдут.
— Катайте, — согласился я, протягивая руку. — Мне самому интересно. Хоть знать буду, за что сидел, если сидел.
Никаноров усмехнулся, но усмешка вышла невеселой.
— Шутите. Это хорошо. — Он достал из портфеля плоскую жестяную коробочку с типографской краской, валик и бланки, где для каждого пальца было чистое пока еще «окошечко». — Давайте сюда вашу ладонь. Не напрягайте пальцы. Расслабьтесь, как будто ваши руки спят...
Процедура была быстрой. Черная, липкая краска покрыла подушечки пальцев, въелась в линии жизни, которые у меня теперь были переписаны заново. Следователь профессионально прокатывал каждый палец по бумаге: большой, указательный, средний… Я смотрел на черные оттиски и думал: вот он, мой след в истории. Стопроцентное доказательство того, что я существую в этом времени.
— Готово, — он протянул мне пропитанный чем-то лоскут ветоши. — Вытирайте сразу. Краска въедливая, потом не отмоешь.
Пока я оттирал руки, он аккуратно убрал бланки в папку. Потом посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.
— А не подскажете, откуда у вас такие специфические шрамы на левом плече и правой ноге? Врачи при поступлении осматривали вас, говорят, осколочные ранения, не иначе. Воевали?
— Может, и воевал, — сказал я задумчиво. — А кто у нас не воевал с фашистами? Может, и воевал…
— Значит так, гражданин Константин Неизвестный. Ориентировку на вас я разошлю. Приметы: рост, возраст, шрамы, родинки. Фотографию в больнице уже сделали, приобщим. Будем проверять по базе пропавших без вести. Если кто-то из родственников заявление подавал — найдем. Если вы откуда-то приехали — сложнее, но тоже реально. Всесоюзный розыск подключим, если понадобится. Не может быть, чтобы человек вот так взял и исчез из жизни, и никто его не хватился.
Я кивнул, стараясь не выдать облегчения. Ищите. Ищите ветра в поле, ищите прошлогодний снег. В 1981 году меня-старого не существует. Мои дети еще не родились, моя жена ходит в школу с белыми бантами, а мои родители… мои родители живут в этом городе, но их сын Костя сейчас юноша, а не старикан с разбитой головой. Все в комплекте, только вот я тут был дополнительным неучтенным ещё человеком. Ну а теперь, пожалуй, и я попал на учёт. Пока ещё безымянным.
— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — сказал я искренне. — Надеюсь, найдете. А то странно без имени жить.
— Найдем, — уверенно пообещал он, вставая и надевая фуражку. — Работа у нас такая — находить. А вы лечитесь. И вспоминайте. Если вдруг что всплывет — какая-нибудь деталь, фамилия, название города — сразу врачу скажите, он мне позвонит. Понятно?
— Так точно. Понятно. Мне бы память вернуть, — вздохнул я.
Никаноров кивнул и вышел, плотно прикрыв дверь. В палате повисла тишина, нарушаемая только сопением Кузьмича.
— Ушел? — шепотом спросил дед, открывая один глаз. — Строгий мужик.
— Следователь же, — ответил я, откидываясь на подушку и чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы, словно ток отключили. — Нормальный он мужик, Кузьмич. Только зря он все это затеял. Пустой номер.
