Это была чистая бравада. Хуже, конечно, бывало. В Афгане однажды так досталось, что в госпиталь попал надолго. Но тогда мне было двадцать, а не шестьдесят. Сейчас каждый такой «встрях» мог стать последним. Я с трудом поднялся на ноги, игнорируя протестующие вопли соседа. Голова кружилась, в ушах стоял тонкий звон, но я стоял. Это было главным.

— Да ты посмотри на себя! Бледный весь! — не унимался Михалыч. — Костя, не дури, давай врачей. Я все оплачу! Я виноват, это из-за меня!

— Виноват тут Ньютон со своим законом тяготения, — я попытался усмехнуться, но получилась какая-то кривая гримаса. — И моя собственная глупость. Проводку тебе потом доделаю, когда мир перестанет в глазах двоиться.

Я пошатнулся, и Михалыч тут же подхватил меня под руку. Его поддержка была скорее моральной, чем физической, но я был благодарен и за это. Опираясь на него, я сделал несколько шагов в сторону своего участка. Каждый шаг был маленькой победой над ватными ногами и головокружением.

— Да бог с ней, с проводкой! Тебя надо в больницу! Может, детей твоих вызвать? Заберут, присмотрят. Давай номера, позвоню им!

— Не надо никого, — отрезал я резче, чем хотел. — Дети заняты, у них своя жизнь. А в больницах я уже належался на всю жизнь вперёд. Ты лучше иди чайник ставь, и валерьянки себе накапай. А я к себе пойду. Отлежаться надо.

Я высвободил руку и, стараясь идти как можно ровнее, побрел к своей калитке. Спиной я чувствовал его растерянный и виноватый взгляд. Было немного совестно за свою резкость, но сейчас мне хотелось только одного — остаться в одиночестве. Добраться до своей кровати и провалиться в небытие, чтобы дать организму прийти в себя после такого шока. Мысли в голове путались. Электрический разряд словно всколыхнул всю застоявшуюся тину на дне памяти.

Кое-как добравшись до своего крыльца, я тяжело опустился на ступеньку. Сердце колотилось где-то в горле, руки мелко дрожали. «Старый дурак», — выругался я про себя. «Полез, не обесточив. Техника безопасности, написанная кровью… твоей же чуть и не дописалась. Тут был мастер-электрик. Он больше не будет». Я посидел так минут пять, глядя в одну точку, пока дыхание не выровнялось, а дрожь в руках не унялась. Потом поднялся и вошел в дом. Первым делом — к умывальнику. Плеснул в лицо ледяной водой. Стало немного легче. Захотелось пить.

Я прошел на кухню, машинально протягивая руку к наполовину полной полторашке воды, стоявшей на столе. И замер.

Что-то было не так. Какая-то деталь выбивалась из привычной картины, резала глаз. Я медленно обвел взглядом маленькое помещение. Печка, стол, пара табуреток, старый холодильник «Саратов»… Окно.

Окно, выходящее на улицу, на заросший сиренью палисадник. Точнее, не само окно, а его деревянная рама, обработанная морилкой и покрытая лаком.

Изнутри она светилась. Неярко, но отчетливо. Словно под слоем лака кто-то зажег гирлянду из золотистых светодиодов. Свет был неровным, он едва заметно подрагивал, пульсировал, как живой. Я моргнул, потряс головой. Последствие удара током. Конечно. Что же еще?

Но свечение не исчезало.

Оно было абсолютно реальным. Мягкое, теплое, золотое сияние, исходившее от старого, но еще крепкого дерева оконной рамы. Я сделал шаг вперед, потом еще один, словно завороженный. Протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся подоконника. Дерево было обычным. Прохладным и гладким на ощупь. Никакого жара, никакого электричества. Ничего, что могло бы объяснить это сверхъестественное, невозможное явление.

А рама продолжала светиться.

Я стоял столбом посреди своей кухни, как дурак на ярмарке, и пялился на светящееся окно. Голова гудела ровным, монотонным звоном, будто внутри поселился трансформатор. Мысли ворочались медленно, неохотно, как сонные мухи. Я отлепил руку от подоконника и посмотрел на пальцы. Обычные пальцы, никаких ожогов, ничего. А рама светится. Мягко так, заманчиво, будто это не старое дерево, а какой-то артефакт из фантастического романа. «Контузия», — вынес вердикт мой внутренний прагматик. «Обыкновенная контузия от электричества. Сейчас пройдет». Но она не проходила. Сияние становилось только ровнее, увереннее.

Чушь собачья.

Сделав над собой усилие, я заставил ноги сдвинуться с места. Подошел вплотную, почти упершись носом в стекло. За окном должно было быть крыльцо соседа, его аккуратные грядки с клубникой и новенький парник из поликарбоната. Вместо этого я видел нечто совершенно иное. Там, где еще час назад был вымощенный плиткой проезд, теперь вилась простая грунтовая дорога, кое-как присыпанная серым щебнем. Да и дома… Вместо двухэтажных коттеджей из пеноблоков, обложенных сайдингом, стояли скромные, одноэтажные домишки, сколоченные из чего бог послал. Фанерные, щитовые, с маленькими оконцами и кривыми трубами.

— Да что за… — вырвалось у меня вслух. Голос прозвучал хрипло и чужеродно.

Я прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть детали. Картинка была до жути реальной. Не размытое пятно, не игра света и тени, а четкий, ясный пейзаж. Вот у одного из домиков на веревке сушится белье — простыни, какие-то рубахи. А вот чей-то заборчик из штакетника, покосившийся и облупившийся. За ним — чахлые яблоньки. Все какое-то… настоящее. И до боли знакомое, словно из далекого, почти забытого сна. В нос ударил фантомный запах — смесь пыли, дыма от печки и цветущей сирени. Я тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение, но оно вцепилось в меня мертвой хваткой.

Внезапно тишину нарушил нарастающий рокот. Из-за поворота, поднимая клубы пыли, выкатился автобус. Старый, округлый, желто-красный ЛИАЗ-677. «Луноход», как мы их звали. Он тяжело переваливался на ухабах, дребезжал стеклами, и я почти физически ощутил знакомый с детства запах выхлопа и перегретого металла. Автобус медленно прополз мимо моего окна, и я успел разглядеть номер, нарисованный белой краской на черной табличке: 32-26 КШФ. Внутри сидели немногочисленные пассажиры. Их лица были нечеткими, но я видел их — уставших дачников с корзинками и авоськами. Автобус проехал и скрылся за деревьями, оставив после себя лишь облако пыли, медленно оседающее на дорогу.

— Кино снимают, — уверенно сказал я сам себе, отступая от окна. — Точно. Понаставили декораций. А Михалыч, старый пень, и не предупредил. Вот же… артисты.

Теория была стройной и логичной. Она объясняла все: и старые дома, и дорогу, и автобус. Конечно. Что же еще? Я даже почувствовал облегчение. Но оно было недолгим. Потому что вслед за автобусом на дороге показался другой транспорт. Легковушка. Вишневая «копейка», ВАЗ-21011, если быть точным. Она пронеслась гораздо быстрее, взвизгнув шинами на повороте. Я снова прилип к стеклу, успев зацепить взглядом номер — черный, с белыми цифрами 07-75 КШЩ. За рулем сидел какой-то усатый мужик в кепке. Он посигналил кому-то, и машина скрылась из виду.

— Хорошо подготовились, — пробормотал я, но уверенности в голосе поубавилось. — И реквизит откуда-то достали… Прямо музей на колесах.

Мой взгляд заметался по улице за окном. Появились люди. Женщина в ситцевом платье в горошек и с цветастым платком на голове несла в руках плетеную корзину. Она остановилась у соседнего домика, поговорила с вышедшим ей навстречу мужчиной в растянутой майке-алкоголичке и трениках с вытянутыми коленками. Они жестикулировали, смеялись. Я не слышал их голосов, стекло было надежной преградой, но я видел их. Они были одеты так, как одевались… давно. Очень давно. В моем детстве. В семидесятых, в начале восьмидесятых. Никаких джинсов, никаких ярких кроссовок, никаких мобильных телефонов в руках.

Это уже не было похоже на съемочную площадку.

Там всегда суета, камеры, осветители, люди с рациями. А здесь была… жизнь. Обычная, неторопливая дачная жизнь из прошлого. Холодный комок подкатил к горлу. Дыхание сперло. Я отшатнулся от окна, как от прокаженного. Сердце заколотилось где-то в районе кадыка, отдаваясь глухими ударами в висках. Звон в ушах усилился до предела.