Семён Ильич провожал меня чуть ли не со слезами на глазах. Мы стояли в каптерке, где за эти дни я провел больше времени, чем в палате. Пахло пылью, ветошью и хозяйственным мылом.

— Уходишь, значит, Константин, — вздохнул Ильич, теребя пуговицу на своем вечном сером халате. — Осиротеем мы без тебя. Вчера опять в стерилизационной автомат выбило. Электрик пришел, подышал перегаром, жучок из проволоки намотал и ушел. А я теперь боюсь, как бы не полыхнуло.

— Не полыхнет, если большую нагрузку не давать, — успокоил я его, застегивая ту самую «японскую» куртку, в которой меня сюда доставили. — Но жучок нужно обязательно убрать. Заставьте Василия нормальный плавкий предохранитель на пятнадцать ампер поставить.

Завхоз крякнул и сунул мне в карман увесистый сверток, завернутый в газету «Труд».

— Возьми. Сало. Домашнее, теща прислала. И бородинский. И еще, — он понизил голос, — капелька медицинского особого от старшей медсестры.

— Ой, спасибо, Ильич, — искренне сказал я. — Всем вам и за все спасибо. Не пропаду. Руки есть, голова вроде на месте, хоть и пустая, по мнению врачей.

— Голова у тебя золотая, — возразил он и крепко пожал мне руку. Ладонь у него была шершавая, как наждак. — Если что, заходи. Найдем, чем занять.

Ну вот и всё. Конец первого акта. Я накинул куртку — ту самую, японскую «Эдвин», которая так смущала милицию своим качеством. Она уже была почищена и зашита заботливыми руками больничных нянечек. В этом времени вещи берегли, их не выбрасывали при первой дырке, а лечили, как живых существ. Я похлопал себя по карманам, проверяя пустоту, и шагнул к двери. Хромота никуда не делась, но нога окрепла, и теперь я ступал уверенно, как старый дизель, который хоть и дымит, но тянет.

Выйдя в коридор, я почувствовал странную легкость. Пахло лекарствами, йодом и манной кашей– вечный запах советской медицины. В ординаторской меня ждал лечащий врач и, собственно, моя судьба на ближайшее время — следователь Никаноров.

Он выглядел так, будто сам только что с больничной койки встал. Лицо серое, под глазами круги, форма помятая. Видать, конец месяца, план горит, а тут еще я, «висяк» ходячий, глаза мозолю.

— Ну что, гражданин Неизвестный, — Никаноров хлопнул папкой по столу. — Вещи собрали? Выписку получили?

— Так точно, гражданин начальник, — отозвался я, стараясь держаться уверенно, но без наглости. — Готов к труду и обороне. Только вот куда обороняться — не знаю.

Дежурный врач, поправляя очки, протянул мне листок выписки.

— Состояние при выписке удовлетворительное. Гематома рассосалась, неврологических отклонений, кроме ретроградной амнезии, не выявлено. Рекомендован покой, витамины и наблюдение по месту жительства. Которого у вас, к сожалению, нет.

— Найдем, — буркнул Никаноров, вставая. — Поехали, Константин. Машина ждет.

Мы вышли на крыльцо.

Воздух 1981 года ударил в ноздри сыростью. Небо было низкое, серое, словно бетонная плита перекрытия, нависшая над городом. У крыльца стоял милицейский «УАЗик», в простонародии «бобик» — желтый, с синей полосой. Машина зверь, конечно, но комфорта в ней ровно столько же, сколько в трансформаторной будке.

— Готовы, гражданин Неизвестный? — спросил он без улыбки, но и без казенной строгости. Просто как человек, который делает свою работу, и работа эта ему не всегда нравится.

— Всегда готов, товарищ следователь, — ответил я, стараясь держаться бодро. — Как пионер. Только красный галстук где-то потерял вместе с памятью.

— Память — дело наживное, — философски заметил Никаноров, подхватывая портфель. — А вот личность установить — это уже наша работа. Пойдемте в машину. Нечего тут проходы загораживать, людям работать мешаем.

Осень еще не вступила в свои права окончательно и бесповоротно, ей еще рано. Середина августа. Но сегодня воздух был холодным, влажным, и пусть он еще не пах прелой листвой и дымом от котельных, но небо… небо нависло над Куйбышевом свинцовым одеялом, серым и тяжелым. Я вдохнул полной грудью, чувствуя, как этот сырой воздух заполняет легкие, вытесняя больничную стерильность.

Свобода.

Пусть условная, пусть пока под надзором родной милиции, но все же свобода. У крыльца стоял желтый милицейский «УАЗик» с синей полосой на борту — знаменитый «бобик». Водитель, молодой сержант с румяными щеками, курил у капота, но при виде следователя поспешно бросил окурок и затоптал его сапогом.

— Садитесь назад, — скомандовал Никаноров, открывая мне дверь. — Прокатимся с ветерком.

Я забрался на жесткое дермантиновое сиденье. Внутри «бобика» пахло бензином, старым дерматином и дешевым табаком. Машина чихнула, дернулась и покатила к воротам больницы. Я прильнул к стеклу. Амортизаторов у этой машины, кажется, не было с завода — каждый стык асфальта отдавался в позвоночник глухим ударом. Но мне было плевать. Я смотрел в окно, жадно впитывая картинки прошлого, которое для всех остальных было настоящим.

Куйбышев.

Город моей юности. Город, который я помнил смутно, обрывками детских воспоминаний, теперь разворачивался передо мной во всей своей суровой красе. Мы ехали по Заводскому шоссе. Серые заборы, трубы, дымящие в небо, плакаты «Слава труду!» и «Решения XXVI съезда КПСС — в жизнь!».

Никакой рекламы.

Никаких ярких вывесок, неоновых огней, пластиковых фасадов. Все монументальное, кирпичное, бетонное. Машины на дорогах — сплошь грузовики, «ЛиАЗы» цвета желтка и редкие легковушки. «Копейки», «Москвичи», «Волги».

— О чем задумались? — голос Никанорова вывел меня из состояния созерцательности. Он обернулся ко мне, положив локоть на спинку сиденья.

— Да так… Пытаюсь вспомнить, — соврал я привычно. — Улицы вроде знакомые, а названия не всплывают. Как будто кино смотрю, которое когда-то давно видел.

— Всплывут, — уверенно сказал следователь. — Москва не сразу строилась. Слушайте меня внимательно, Константин. Ситуация у вас, прямо скажем, дурацкая. Личность вашу мы так и не установили. Пальчики чистые, в розыске не значитесь, по фото никто не опознал. Либо вы приезжий откуда-то из Тмутаракани, либо… — он многозначительно замолчал.

— Значит, так и не нашли? — спросил я, когда мы выехали на проспект Кирова. — Никто не терял электрика с золотыми руками?

Никаноров, сидевший на переднем сиденье вполоборота ко мне, покачал головой.

— Глухо, Константин. Как в танке. По всесоюзному розыску совпадений ноль. По местным сводкам — тоже. Ваши пальчики чисты, как слеза комсомолки. Лица вашего никто не опознал. Мы даже фото ваше в газете «Волжская заря» тиснули в рубрике «Внимание, розыск». Ни одного звонка. Вы, батенька, человек-невидимка. Руки рабочие, манеры пролетарские, даже во сне, говорят, материтесь по-русски без акцента. Может просто перекати-поле. Бывают такие люди. Живут, работают, а следов не оставляют. Ни семьи, ни привязанностей.

Я промолчал. Он был прав и неправ одновременно. Следов я оставил много, просто не в этом времени. А здесь я действительно никто. Фантом.

Машина снова подпрыгнула, на этот раз на трамвайных путях.

— И куда теперь? — спросил я, глядя, как за окном проплывает пятиэтажка, украшенная лозунгом «Капля крови спасает жизнь человеку». Понятно, это обращение к потенциальным донора. - В изолятор?

— Зачем же в изолятор?! — Никаноров достал пачку «Родопи», щелкнул зажигалкой. — Вы не преступник. Вы потерпевший. Жертва нераскрытого - пока! - нападения. К тому же, по медицинским показаниям вам еще реабилитация нужна. Врачи сказали, нагрузки можно, но под присмотром. Да и выписывать вас в никуда я не имею права. Совесть не позволяет.

— И что же мне делать? Жить где? Где работать?

Следователь выпустил струю дыма в приоткрытую форточку.

— Есть у меня одна мыслишка. Временно, конечно. Пока личность устанавливаем. У нас в ведомственном общежитии ставка электрика освободилась. Прежний, говорят, сначала запил, а потом родня забрала в деревню. Комендант воет — пробки летят, плиты не греют, в душевой света нет месяц. Я с ним переговорил. Он готов взять человека, пусть пока со справкой вместо паспорта, под мою ответственность. Не курорт, да, но нормальное общежитие. Комнату дадут. Паек выпишем. Будете при знакомом деле, на глазах у органов, и крыша над головой.