«Если нам предстоит вместе решать предстоящую сложную задачу, — сказал он, — следует хотя бы в какой-то мере понять друг друга, не так ли?»

«Я убиваю тех, кто заслуживает смерти», — сказала она, продолжая проводить лезвием по краю кроличьей шкурки. «Это все понимание, которое нам требуется».

«Но кто это решает?»

Она вскинула на него глаза и встретила его твердый взгляд сквозь пар, поднимающийся от котелка. «Что?» — спросила она.

«Те люди, которых ты убиваешь. Кто решает, что они этого заслуживают?»

«Я».

«И твой суд всегда безупречен?»

«Пока что».

«Прости меня, сестра, но ты, кажется, несколько самодовольна в отношении той силы, которая тебе дана. Способность убивать одним лишь взглядом — это…» Он поморщился и покачал головой. «Мне это кажется скорее бременем, чем даром».

«Все дары — это бремя. Такова уж природа Тьмы. И дело не только во взгляде. Если бы это было так просто, уверяю тебя, за мной тянулся бы гораздо более длинный след из трупов. Именно так я и понимаю, что те, кого я убиваю, заслуживают этого; не заслуживай они ее, мой дар не забрал бы их».

«Так это дар решает?»

«В некотором смысле, пожалуй».

«Как?»

Кестра заерзала под его непоколебимым взглядом, почувствовав, что сказала уже достаточно. «Уже готово?» — спросила она, кивнув на кастрюлю с рагу. Лесандеру хватило ума не настаивать, хотя по его лицу было видно, что любопытство продолжает его глодать. Она предположила, что ему в диковинку путешествовать с кем-то, кто представляет большую угрозу, чем он сам.

«Я возьму на себя первую вахту», — сказала она, когда еда была готова. Она с нескрываемым удовольствием заглотила еду; ее истощенное тело сочло эту трапезу лучшей из всех, что ей доводилось пробовать.

«Нет нужды», — ответил Лесандер. Сняв седла и сбрую с обеих лошадей, он почистил их, после чего устроился возле затухающего костра, поплотнее закутавшись в плащ.

«Ты собираешься спать?» — спросила она, удивленно нахмурившись.

«Мы со всех сторон окружены сухим папоротником, который предупредит о любом приближении», — сказал он, закрывая глаза. «К тому же Нолнен спит чутко. Не беспокойся, сестра, и отдохни. Уверен, тебе это необходимо».

Погребальный костер вернулся, чтобы вновь терзать ее сны, как это часто случалось, стоило незваным воспоминаниям потревожить часы бодрствования. В этой версии кошмара пламя вздымалось ввысь размером с гору, его рев казался громче прежнего, пока огонь пожирал питавшие его бесчисленные страницы и переплеты. Окружавшие их улицы Варинсхолда окрасились в кричащие, ядовитые тона, дома качались и кренились в такт языкам пламени. Как обычно, самым жутким зрелищем была вовсе не искаженная реальность этого сна, а единственный момент, который остался в ее памяти.

Отец стоял на коленях посреди улицы этого ремесленного квартала, содрогаясь от рыданий. Он взирал на пылающую гору книг, точно так же, как и много лет назад, — лицо было в крови от побоев, которые нанесли ему солдаты, когда он пытался помешать им опустошить его библиотеку.

«Твоя драгоценная чертова библиотека», — не раз бросала мать Кестры во время их частых ссор, переходивших в крик. «Ты бы родную дочь уморил голодом, лишь бы прикупить очередную книженцию!» Мать была женщиной суровой, ставшей еще черствее из-за лишений и тягот, связанных с укрывательством Одаренной дочери, но Кестра никогда не считала ее лгуньей. В ту ночь матери там не было, поэтому она и не появлялась в этой жуткой пантомиме. Однако садистский разум Кестры ухитрился вызвать из небытия другую душу, которая тогда тоже не присутствовала.

Твой отец — идиот, — издевалась девочка, ее лицо исказила глумливая гримаса, которую Кестра запомнила как ее единственное выражение. Звали девочку Лела, она была дочерью кузнеца из беднейшей части улицы. Из-за капризов природы девочка уродилась и выше, и злее других детей своего возраста. К тому же у нее были родители, которые колотили ее едва ли не каждый день за малейшую провинность, истинную или вымышленную. Кестра узнала об этом только спустя годы, когда ее мать, бледная и уже близкая к смерти, поведала ей эту историю.

Никто не становится хулиганом по собственной воле, Кесси, — сказала она, грустно улыбаясь, пока с глаз дочери капали слезы. Ты не могла этого знать.

Но, независимо от того, стала она такой сама или нет, Лела была одной из самых жестоких мучительниц, каких Кестре доводилось встречать в своей жизни, богатой на знакомства с жестокими душами. Дело было не только во внезапных затрещинах или ушатах помоев и загаженной мочой воды, которые та на нее выливала, а в нескончаемом потоке оскорблений, и главной их мишенью неизменно становился отец Кестры.

Глупый папаша глупой Кестры, писака недоделанный! — глумилась она сейчас, а отсветы погребального костра придавали безумный вид злобному оскалу на ее лице. Глупой Кестры глупый папаша!

Заткнись, — потребовала Кестра, но голос, сорвавшийся с ее губ, прозвучал тихо и дрожаще — точь-в-точь как в то ужасное утро, когда Лела устроила ей засаду в переулке у доков. Кестра и раньше чувствовала, как шевелится зверь — странное бурление в глубине души, которое мать списывала на обычные газы от того, что девчонка слишком много жрет. Лишь годы спустя Кестра вспомнит проблеск страха на лице матери, когда та отмахивалась от ее жалоб. Теперь-то она знала, что дары передаются по женской линии. Иногда они перескакивают через поколение, но редко. Какова бы, впрочем, ни была природа темного дара ее матери, Кестра об этом так и не узнала; даже сидя у смертного одра женщины, она позволила ей уйти из жизни, не раскрыв тайну.

Глупой Кестры глупый папаша! — визжала Лела; ее лицо побагровело от наслаждения страданиями своей жертвы, - лицо души, в полной мере заслуживающей всей той ненависти, которую она пробуждала. Глупой Кестры глупый папаша!

ЗАТКНИСЬ!

В тот день в переулке зверь нанес удар быстро и верно: он ненасытно прогрыз себе путь сквозь крошечные органы и кости десятилетней девочки, а затем с силой отпрянул назад в Кестру, так что та едва удержалась на ногах. Тогда она провела несколько долгих секунд в полном оцепенении, глядя на обмякшее, неподвижное тело Лелы, лежащее среди соломы и мусора. Глаза девочки были широко распахнуты, но ничего не видели, а черты лица обмякли и покрылись кровью. Затем Кестра бросилась бежать, зажав рот обеими руками и отводя взгляд от каждого встречного лица. Она так и не рассказала родителям о случившемся, но никогда не сомневалась, что мать обо всем догадалась. С того самого дня она держала Кестру дома, запретив играть с другими детьми. Вновь шевеление зверя она ощутила лишь тогда, когда солдаты выломали их дверь, чтобы забрать отцовские книги для костра.

К тому времени ей исполнилось шестнадцать. Она злилась на мать и обижалась на нее за то, что та превратила ее, по сути, в узницу дома, который с каждым днем будто становился все меньше. Отцовская библиотека была ее окном в огромный мир, который он с радостью ей показывал. Тома альпиранских легенд, летописи Третьего ордена, философия Дальнего Запада — все это было украдено и сожжено за одну-единственную ночь по прихоти безумного короля.

Ее жертвой в ту ночь стал капитан дворцовой стражи, руководивший этим преступлением. Именно он сбил с ног ее отца, когда его скорбь переросла в ярость. Капитан был рослым ветераном с достоинством в осанке и — как Кестра поймет позже — с выражением лица, которое не могло скрыть его неприязни к порученной задаче. Но в ту ночь она не заметила его колебаний — да и вряд ли они спасли бы его, заметь она их. Все, что она видела, — это плачущая, стоящая на коленях фигура отца, которая вдруг превратилась в нечто безумное. Капитан совершил ошибку, встав у самого края костра и выкрикивая подчиненным резкие приказы поторопиться, пока те охапками бросали в пламя украденные книги. Поэтому, когда отец Кестры бросился на него, капитан едва сам не оказался в огне.