События повести происходят за сто двадцать пять лет до начала истории, описанной в романе «Песнь Крови», первой книге трилогии «Тень ворона».

На мгновение ей показалось, что убить барона Колбина, возможно, все-таки не удастся. Она прибыла в этот серый, залитый дождем мельничный городок на западе Ренфаэля с твердым намерением совершить хладнокровное убийство — ведь воспоминания о злодеяниях Колбина были еще свежи в ее памяти. Неделями она носила в памяти лица двух дюжин Вознесшихся, которых он и его слуги оставили в лесу — изрубленных, с пустыми глазами, с обнаженной плотью, посеревшей от гниения; среди убитых лежали несколько детей. В своем безумии отряд барона убил даже собак в той горстке потайных лачуг. Так что его смерть должна была стать делом простым, требующим лишь мгновения усилий, и все же…

Ее заставило задержаться именно его поведение. Когда барон Колбин в сопровождении своих сыновей и слуг ехал по грязной дороге, составлявшей единственную улицу города, она увидела в его лице нечто большее, чем бездумные предрассудки и жестокость, присущие гонителям во всем мире. Каждый унылый, голодный, обвиняющий взгляд в этом ободранном городке он встречал со стойким мужеством и, что удивляло сильнее, с состраданием. Перед ней был не просто землевладелец, заботящийся лишь о сборе ренты и должном почтении. Этот человек чувствовал груз ответственности за бедственное положение своего народа, пусть даже истинный виновник их нищеты и восседал во дворце за много миль к югу.

Она попыталась заставить себя взяться за дело, вновь вызвав в памяти лица убитых Вознесшихся и подкрепляя решимость воспоминаниями о бесчисленных ужасах, свидетельницей которых становилась прежде. Столько преступлений, столько резни. Не все они, конечно, были делом рук барона, но уж точно совершались ему подобными. Какое ей дело до того, что он пекся о своих крестьянах? Сегодня она должна была отомстить за бойню и собиралась довести задуманное до конца.

И вновь барон Колбин ухитрился расстроить ее планы, натянув поводья холеного скакуна под замершими крыльями главной городской мельницы. Люди уже начали выстраиваться в очередь, сжимая в руках кошельки и мешки с теми скудными дарами, которые надеялись предложить вместо ренты. Некоторые, как и следовало ожидать, не имели ничего, что можно было бы предложить, но все равно шли вперед, ожидая приговора своего лорда, понурив головы и ссутулив плечи перед тем, как начать лепетать постыдные оправдания. Однако в этот день их барону не нужны были ни рента, ни товары, ни оправдания.

Подняв руку, он обратился к собравшимся с приветствием; его голос звучал сильно и звонко в промозглом воздухе поздней осени. «Слушайте меня, добрые жители Хулсберта! Я знаю, что лорд-сборщик податей уже побывал в этом городке, а за месяц до того приезжал королевский сборщик налогов. Поверьте, меня они тоже навестили, и компания это была пренеприятная».

О том, каким уважением пользовался здесь Колбин, говорило то, что кое-кто из горожан позволил себе рассмеяться, хотя большинство просто глазели на него — кто со страхом, кто в полном недоумении.

«А потому, — продолжил барон, — сегодня не день сбора ренты. И следующего не будет до летнего урожая. Вместо этого я приглашаю вас, добрые жители Хулсберта, присоединиться ко мне на пиру!»

Колбин поднял руку в сторону дальнего конца города, где по разбитой дороге медленно двигались три телеги, запряженные волами. Когда они приблизились, собравшиеся горожане хором ахнули от удивления, увидев набитые доверху мешки с зерном и бочки с элем. Некоторые даже разрыдались от благодарности и низко поклонились барону. Его недостойность в роли жертвы убийства стала еще более очевидной, когда он поспешил спешиться, чтобы поднять простолюдинов с земли, а затем велел сыновьям расставлять столы и доставать припасы для пира.

Раздираемая сомнениями, она спряталась в толпе людей, теснившихся вокруг повозок. Невысокая и хрупкая, она отличалась чертами лица, которые, как многие ей говорили, обладали удивительной кошачьей красотой. В такие моменты она скрывала свое лицо под слоем грязи и непослушным каскадом каштановых волос. Поэтому мало кто обращал внимание на незнакомку в их среде; большинство принимало ее за бродячую нищенку. Еще одним полезным аспектом ее внешности было то, что она выглядела гораздо моложе своих тридцати двух лет. К счастью, никто из горожан не был настолько жесток, чтобы отказать несчастной бродяжке в доле от баронской щедрости. Так что ей было несложно перемещаться среди них, проскальзывая между повозками с тщательно изображаемым видом глуповатого восторга перед лицом такого изобилия. Все были так поглощены редкой перспективой набить брюхо, что ей удалось подобраться к барону ярдов на шесть, не вызвав ни единого подозрения.

Ее нерешительность все еще ворочалась внутри беспокойным зверем, пока она наблюдала, как Колбин обменивается приветствиями с городским управляющим, выказывая искреннее сочувствие к его заботам. Барон вполне мог бы прожить этот день, да и многие другие, если бы ее взгляд не упал на кучу одежды, которую выгружали рядом. Вещи были простыми, домоткаными, но тем не менее добротными. К тому же недавно выстиранными и аккуратно сложенными. Она могла бы и не понять их значения, если бы случайно не услышала брошенное мимоходом замечание барона, обращенное к управляющему.

«Это должно помочь согреться, а?» — спросил он, положив руку на плечо худощавого мужчины. «Сняли с той оравы отрицателей, которых выследили пару недель назад в Зеленом Лесу. Не беспокойся, кровь отстирали». Затем он рассмеялся — грубым, добродушным смехом, который и стал его приговором.

Зверь внутри нее пробудился вновь, но теперь не в замешательстве, а в хищном предвкушении. Это было голодное создание, любившее, когда его кормят, и часто становившееся агрессивным из-за долгих периодов, когда она морила его голодом. Но сейчас оно почуяло добычу и зашипело от благодарности точно так же, как эти люди плакали, благодаря своего лорда за его милость.

Она подобралась ближе к Колбину, позволяя зверю полностью развернуться и заполнить ее своей темной силой. В подобные мгновения ее всегда охватывал жуткий восторг — чувство, которое она презирала, но так и не сумела подавить. Оно было частью ее дара, а значит — частью ее самой. Восторг расцвел дрожащим трепетом, когда на кратчайшую долю секунды взгляд барона скользнул в ее сторону. Она раздвинула свалявшиеся пряди волос, скрывавшие лицо, поймала его взгляд, заарканив крепче любой ловушки. Внутри нее шипение зверя переросло в полногрудый рык, и она снова вздрогнула — на сей раз от боли, а не от удовольствия, ведь это деяние требовало от тела немалой дани.

Хотя для очевидцев смерть барона Колбина показалась мгновенной, она знала, что ему было очень больно, потому что чувствовала эту боль сама. В миг, когда их глаза встретились, между ними возник невидимый мост, по которому зверь мог нанести удар. И когда тот ринулся вперед, вонзаясь своей ненасытной сутью глубоко в существо жертвы, она ощутила каждую муку. Сперва воцарилась паника, когда его легкие опали, лишая способности дышать. Следом — вспышка мучительного замешательства, когда лопнуло сердце. Годы подобных разделенных ужасов подарили ей доскональное знание того, как работает тело в миг кончины, поэтому, хотя кровь больше не текла по венам барона, она еще оставалась в его мозгу. Как следствие, он полностью осознавал неотвратимую реальность своего конца, беспомощный ужас от того, как угасают самые последние капли жизни. Слишком малая плата за его преступления, но хоть что-то.

Зверь отступил в тот самый миг, когда жизнь Колбина угасла, и снова свернулся в тугой, сытый клубок, пока она прятала лицо за волосами, притворяясь такой же потрясенной и застывшей, как и все вокруг. Барон Колбин напрягся, его некоторое время била дрожь; рот распахнулся, исторгнув короткий кровавый фонтан, после чего он рухнул на землю совершенно неблагородной кучей.