Я зашла в его переписку с Алиной. Сердце колотилось, как бешеное. Пальцы дрожали. Я листала сообщения вверх, вверх, вверх.

"Алина, доброе утро. Подготовь документы на игуану".

"Ок, Антон. Уже готово".

"Отлично. Как там попугай?"

"Оживает! Ты гений".

"Оперируем завтра в 10".

"Приду. Спасибо".

Всё. Сухо. Официально. Скучно. Никаких смайликов, никаких сердечек. Никаких "ты сегодня прекрасно выглядишь". Ничего. Я чувствовала себя полной идиоткой.

Но я не сдавалась. Я полезла в его галерею. Там были фотографии детей, животных, каких-то рентгеновских снимков. И вдруг я увидела фото. Антон и Алина. Они стоят у здания клиники. Антон держит букет. Огромный букет. С белыми розами. И дарит его ей.

Боже мой.

Внутри меня всё оборвалось. Он дарит ей цветы. Ей. А мне он дарил цветы последний раз... когда? На восьмое марта? И то, это был какой-то чахлый букетик из супермаркета, который он купил на заправке, потому что забыл купить.

Я снова всмотрелась в фото. Букет. Белые розы. Он. Она. И улыбка на его лице. Такая же тёплая, как та, что он дарит мне, когда целует на ночь. Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна гнева.

— Ну всё, — прошипела я. — Теперь я знаю.

В этот момент в дверь постучала Лиза.

— Мам, ты долго. У Миши снова какашечки.

— Иду! — крикнула я.

Я вышла с таким лицом, будто только что совершила убийство. Впрочем, я и совершила — убила свою самооценку, которая и так еле держалась на плаву. Я переодела Мишу, успокоила Матвея, который уронил планшет и требовал новый, и начала готовить обед.

Но мысли не давали покоя.

"Он дарит ей цветы. А мне — нет. Он улыбается ей. А мне — только когда я прошу. Он говорит: "Ты гений". А мне — "Ты устала, поспи"."

Я резала морковь и представляла, что это лицо Алины. Нож так и ходил по разделочной доске: вжик-вжик-вжик.

— Только попробуй, — шептала я, нарезая морковь крупными кусками, — только попробуй мне изменить...

— Мам, — сказал Матвей, глядя на меня широкими глазами. — Мам, ты с кем разговариваешь?

— С морковью, — ответила я. — Она у меня… грустная.

— Грустная морковь, — повторил Матвей и засмеялся. — Ты смешная, мама!

— Да, я такая, — улыбнулась я сквозь зубы.

Я поставила суп вариться, усадила всех за стол, дала каждому по тарелке и села напротив. Я смотрела на детей и думала: "А что я делаю? Я собираюсь разрушить семью из-за букета? Ну, подумаешь, подарил коллеге цветы на день рождения или на восьмое марта. Может, у неё день рождения?"

Я полезла в телефон и загуглила "Алина Ветврач". Нашла её страницу. И там, в заметках, было: "30 октября — день рождения". Сегодня было 29 октября. Наверное, он готовил подарок на завтра.

— Идиотка, — сказала я себе вслух. — Идиотка. Ты готова убить мужа из-за того, что он поздравил коллегу с днём рождения на день раньше.

Но рациональные мысли боролись с гормонами и усталостью. И гормоны побеждали с разгромным счётом.

Я решила действовать. Радикально. Я надела джинсы (ура, налезли!), футболку (слава богу, без пятен), собрала волосы в пучок, накрасила губы старой помадой, которую нашла на дне косметички, и объявила:

— Дети, мы едем к папе!

— Ура! — заорал Матвей. — К папе!

— В зоопарк? — уточнила Лиза.

— В ветеринарную клинику, — сказала я. — Будем смотреть, как папа спасает... носорога.

— А у носорога есть сердце? — спросила Лиза.

— Есть. Огромное. Больше, чем у всех нас. — Я снова мысленно поблагодарила Антона за все его рассказы.

Через сорок минут сбора, поисков пропавшей соски, переодевания Миши, который умудрился измазаться, и поисков Матвеевых кроссовок, мы вышли из дома. Я загрузила всех в машину, пристегнула, пересчитала (раз, два, три — все на месте) и поехала в клинику.

По пути я репетировала свою речь.

"Антон, ты мне объяснишь, что это за букет? Кто тебе сказал дарить ей цветы? И почему ты мне не даришь?"

Нет, слишком агрессивно.

"Антон, я видела фото. Мне больно. Объяснись, пожалуйста".

Слишком жалобно.

"Антон, я тебя убью".

Вот это лучше.

Я припарковалась у клиники "Белый клык". Это было красивое здание с большой вывеской и нарисованным белым волком. Антон гордился своей клиникой. И я гордилась. Когда-то. Пока она не стала его второй женой.

Я взяла Мишу на руки, за руку повела Матвея, Лизу взяла за другую Матвея, и мы вошли внутрь.

В клинике пахло антисептиком, лекарствами и собаками. За стойкой сидела администратор Марина, которую я знала сто лет. Она была в очках и с вечно уставшим лицом.

— Кира? — удивилась она. — Антон не говорил, что вы придёте.

— Сюрприз, — улыбнулась я фальшиво. — Где он?

— В операционной. Там... ну, сложный случай.

— Носорог? — спросила я.

— Носорог? — переспросила Марина и заморгала. — А, ну да. Носорог. Он самый. В зоопарке. Мы его к нам привезли. Крупный мальчик.

Я почувствовала, что Марина что-то недоговаривает. Она говорила слишком быстро, слишком нервно. Я — мать троих детей, я за версту чую ложь.

— Марина, — сказала я, глядя ей прямо в глаза, — я хочу увидеть мужа.

— Он в операционной, вам туда нельзя.

— Я не войду. Я просто посмотрю в окошко. Где там у вас окошко?

— Но там сейчас...

— Марина, — перебила я, — я сегодня не в настроении шутить.

Марина вздохнула и показала на дверь в конце коридора.

— Там. Второй этаж. Но вы ничего не увидите.

— Увижу, — сказала я.

Я поднялась на второй этаж, держа Мишу на руках, а Матвей и Лиза бежали за мной, как два маленьких хвоста. Я подошла к стеклянной двери, за которой была операционная, и выглянула в маленькое окошко.

И увидела...

Антона.

Он стоял у стола, в хирургической маске, с инструментом в руках. Он был сосредоточен, серьёзен, пот капал с его лба. Он оперировал. Операция была сложная. Я видела это по его глазам.

Рядом с ним стояла Алина. Она подавала ему инструменты. Она была собранна, красива, профессиональна. Они работали как единое целое, как отлаженный механизм.

И в этот момент что-то щёлкнуло в моей голове. Я смотрела на них и видела не измену, а работу. Сложную, опасную, тяжёлую работу. Я видела, как Антон спасает жизнь. Как он делает то, что умеет лучше всего. И это завораживало.

Но обида снова взяла своё.

— Носорог, говоришь, — прошептала я, глядя на его сосредоточенное лицо. — А где носорог, Антон?

Я оглядела операционную. Никакого носорога. Там был стол, и на столе лежал... большой чёрный кот.

Носорог? Серьёзно? Он назвал кота носорогом, чтобы я не волновалась? Чтобы я не думала, что он проводит время с Алиной, а не с животным? Но кот — это не носорог. Кот — это кот. И в этом была моя главная боль. Он врал мне. Даже в мелочах. Врал.

Я стояла и смотрела на них, и слёзы подступали к глазам. Матвей толкнул меня под руку:

— Мам, а где папа?

— Там, — сказала я, кивая на дверь. — Видишь?

— А что он делает?

— Он спасает... — я замялась. — Носорога.

— Носорога? — переспросила Лиза, заглядывая в окошко. — А почему он такой маленький?

— Потому что это детёныш, — сказала я устало.

— Но он похож на кота, — заметила Лиза.

— Это особый вид носорога. Горный. Такой...

Я уже не знала, что врать дальше. Всё было плохо. Всё было очень плохо. Я развернулась и пошла к выходу, уводя детей.

— Мам, мы не будем ждать папу? — спросил Матвей.

— Нет, — сказала я. — Папа занят. Папа очень занят. У него... носорог.

Я загрузила детей в машину, села за руль и разрыдалась. Миша заорал, Матвей заплакал, Лиза смотрела на меня большими глазами и молчала.

— Мам, ты чего? — спросила она.

— Я просто… устала, — сказала я, вытирая слёзы. — Очень устала.