– Расстояние от передней части ствола составляет около 45 сантиметров… Оно варьирует от одного огнестрельного оружия к другому в зависимости от различных факторов – типа оружия, типа боеприпасов и так далее.

Хэлпин передал доктору конверт с пулей из кабинета судебно-медицинского эксперта, в котором находилась небольшая, немного помятая пуля 22-го калибра, которую, согласно отчету, Вегнер извлек из головы Дейл. Хэлпин попросил врача объяснить, как проводилось вскрытие и как на самом деле удаляется такая пуля. Потом они сделали перерыв на ланч.

Когда суд возобновился, первый вопрос Эрнандеса был таков:

– Доктор, что касается описанных вами ран на теле Дженни Винкоу, можете ли вы мне сказать, какая из этих ран немедленно приведет к смерти?

– Нет таких, которые привели бы к смерти немедленно. Раны на шее, я бы сказал, приведут к смерти быстрее, чем ранения в живот.

В течение почти полутора часов Даниэль задавал вопросы о ранах и о том, сколько человек действительно проживет после получения таких ран. Ричард заснул за солнцезащитными очками. Это превратилось в бессвязный, повторяющийся, идущий по кругу перекрестный допрос. Один судебный обозреватель сравнил его с собакой, гоняющейся за собственным хвостом.

Хэлпин задал несколько вопросов о времени смерти Дженни, не желая, чтобы жюри запуталось в этом факте. Врач повторил, что, судя по температуре печени, она умерла где-то между полуднем и четырьмя часами дня 28 июня.

Вопросы повторного перекрестного допроса Даниэля касались трупного окоченения и времени смерти. Похоже, он был одержим тем, чтобы убедить доктора Когана признать факты, которые тот не хотел признавать, и это продолжалось еще целый час. Ричард спал, присяжные ерзали на своих местах, а журналисты хотели, чтобы его показания подошли к концу.

Когда он, наконец, закончил, у прокурора больше не было желания повторно производить прямой допрос, и судья Тайнан отпустил Когана. Он сошел с трибуны, радуясь избавлению от Даниэля Эрнандеса и его вопросов.

После короткого перерыва в качестве следующего свидетеля был вызван Гил Каррильо. Его огромная фигура была неотъемлемой частью процесса с самого начала суда. Он поднялся на свидетельскую трибуну и рассказал присяжным о том, как в воскресенье вечером ему позвонили домой и приказали ехать в дом Эрнандес/Окадзаки в городе Розмид, всего в десяти минутах езды от места его жительства.

Используя фотографии, которые ему показывал Хэлпин, Гил рассказал присяжным, куда он пошел и что делал по приезде. Хэлпин попросил его описать все, что он видел на месте преступления, и как на следующий день отправился в больницу Беверли, допросить Марию. Хэлпин перешел к отношениям Гила с семьей Марии Эрнандес и попросил его объяснить присяжным, как ее мама дружила с его сестрой в том квартале, где он вырос. Хэлпин попросил его рассказать присяжным о том, как мать Марии пришла в тот вечер в дом забрать кое-какие личные вещи дочери. Гил засвидетельствовал, что он присутствовал на вскрытии Дейл и наблюдал, как из ее мозга удаляли пулю 22-го калибра, а ее сестра, сидящая в зале, в этот момент тихо заплакала. По просьбе Хэлпина он опознал пулю.

Хэлпин перешел к опознанию 5 сентября: он не хотел путаницы в отношении влияния Гила на Марию на опознании Ричарда. Гил засвидетельствовал, что никогда не показывал Марии Эрнандес никаких фотографий Ричарда Рамиреса.

Хэлпин спросил, общался ли Гил с Марией в другое время. Гил сказал присяжным, что встречался с ней у нее дома после того, как ее выписали из больницы, и попросил ее рассказать ему обо всех этапах того, что произошло той ночью.

Хэлпин попытался доказать присяжным, что у Марии было более чем достаточно света, чтобы ясно видеть нападавшего. Лампочка, как показал Гил, была частью механизма автоматического закрывания двери и висела на потолке в центре гаража.

Судья Тайнан предложил возобновить работу в понедельник утром в 10:30. Гил только вошел в раж и хотел продолжать, но в этом вопросе он права голоса не имел.

Ричард ненавидел выходные в окружной тюрьме Лос-Анджелеса. Раньше суббота и воскресенье всегда были его любимыми днями, и приближение выходных, казалось, заставляло острее ощущать потерю свободы. Он всегда пребывал в движении и с тех пор, как он научился ходить, никогда не мог усидеть на месте. Это было одной из причин, почему ему не нравилась школа – ему было очень трудно спокойно сидеть по нескольку часов подряд.

– Мой брат, – сказала Рут, – никогда не задерживался на одном месте подолгу, я имею в виду, у него было такое чувство, будто внутри у него пружинки. Он всегда был активен, куда-то шел или откуда-то возвращался.

Теперь, живя в стальной кабинке размером два на три метра, он идти никуда не мог, скорее всего, до самой смерти. Убегать из тюрьмы он мог благодаря книгам, и все, что он читал, переносило его туда, где происходило действие рассказа.

– Что бы они ни делали со мной, мой разум свободен, и он может идти куда хочет, и они ничего не смогут с этим поделать, – скажет он позже.

Поклонница Ричарда прислала ему рассказ о Джеке-Потрошителе и его ужасных деяниях, и в те выходные книга перенесла Ричарда в лондонский Уайтчепел. Он шел по его мощеным улочкам, а у его ног клубился туман.

Письма также помогали ему сбегать из плоских стальных стен и враждебных любопытных взглядов охранников. Позже он расскажет, что всякий получивший повышение заместитель шерифа обязательно приходил смотреть на Ричарда, на внушающего страх Ночного охотника. Для охранников – каждый из которых считал, что он действительно убийца, – Ричард был олицетворением плохого парня, воплощением зла. Большинство из них ничего не говорили, просто с любопытством и опаской смотря на него. Ричард не любил, когда люди приходили и докучали, глазея на него. Он очень мало общался с другими заключенными, и даже при посещениях охранники приводили его в зону свиданий, когда там уже не было других заключенных.

Ричард стал наклеивать на стены камеры фотографии с мест преступления, в качестве клея используя мыло и зубную пасту. Фотографии были частью предоставленных доказательств, полученных им от Даниэля Эрнандеса. Иногда заключенный, моющий пол или толкающий тележку с книгами, проходил мимо камеры Ричарда, окликал его и проклинал. Ричард указывал на фотографии и говорил: «За Охотником кровь», и заключенный, один раз взглянув, бледнел и уходил.

На одной из фотографий была Максин Заззара. Охранники видели эту фотографию, но по закону Ричарду было разрешено иметь ее как часть своей защиты, и охранники ничего не могли поделать.

В те выходные к Ричарду пришли Дорин и еще несколько поклонниц. Она хотела быть уверенной, что ее не исключат из списка посетительниц из-за того, что другие женщины пришли раньше нее, – а она была там в пять утра, стоя в темноте, прислонившись к серому бетону тюремной стены.

Она была одержима Ричардом, как святая Господом. Он был ее восходом и закатом, луной и звездами. Она не думала ни о чем, кроме Ричарда, она была уверена, что сможет помочь ему чистотой и искренностью своей любви. Дорин хотела выйти за него замуж, иметь от него детей и по утрам подавать ему завтрак в постель. Она страстно надеялась, что он выиграет процесс и будет освобожден, чтобы они могли куда-нибудь вместе сбежать, но, поскольку ее суженого оболгали и вся пресса была к нему несправедлива, она знала, что шансы на оправдание невелики.

Чего бы Ричард ни захотел, Дорин делала для него. В их отношениях главным был он. Она заботилась о том, чтобы у Ричарда были деньги на счету в тюремном магазине, посылала ему книги и журналы, писчую бумагу и марки.

Она неукоснительно писала ему каждый день и часто присылала забавные открытки. Ричард не был похож ни на кого из ее знакомых. Она происходила из тихой консервативной семьи, никогда не сталкивалась с проблемами и всегда больше интересовалась учебой в школе и дамскими романами, чем мужчинами. С Ричардом все изменилось. Он был абсолютным бунтарем. По ее словам, в сочетании с его опасной латинской внешностью он возбудил Дорин так, как никогда не удавалось ни одному другому мужчине.