Лидия заговорила первой.

– Мы должны признаться. Они не оставят нас в покое, пока мы этого не сделаем.

– И что я должна сказать?

– Скажи им, что ты купила яд в магазине.

Голос Лидии был настолько похож на голос тетушки Жужи, что Бартоку было неприятно его слышать. У него было еще свежо в памяти то, что произошло накануне, и на какое-то мгновение ему показалось, что это тетушка Жужи сидит там, на кровати над ним.

– Нет, я не хочу этого делать! Я лучше скажу, что мне дала его тетушка Жужи.

– Не говори так, потому что тогда у меня из-за тебя будут неприятности!

Барток слышал, как его напарник Фрическа прислонился к обратной стороне двери. Весь превратившись в слух, он мог различить легкие колебания деревянного дверного полотна. Барток уже давно знал Фрическу и понимал, каких усилий тому стоило сдержать свое волнение.

Как и ему самому. Каждый его мускул был напряжен, словно натянутая пружина. Он замер, опасаясь выдать себя невольным движением. Сейчас Барток мог позволить себе лишь осторожно дышать.

– Вот посмотри, как можно поступить. Признайся во всем здесь, а затем отрицай это в суде. Если у нашей Жужи это сработало на судебном процессе по незаконным абортам, то сработает и сейчас, – продолжала давать свои советы Лидия.

Бартоку пришлось напомнить себе, что Лидия разговаривает со своей невесткой, матерью двух своих маленьких внуков.

– У меня есть хорошие друзья в окружном суде. Они тебе обязательно помогут. Но не втягивай меня в это дело. Если ты послушаешься меня и признаешься сейчас, я обещаю вырастить твоих детей.

Было ли Фрическе все это хорошо слышно? У Бартока не было в этом полной уверенности.

Барток не мог избавиться от чувства, что он вернулся на войну, что он прячется в грязной траншее на передовой, затаив дыхание и готовясь к броску на врага.

Роза завела разговор о том отравленном супе, который принесла Карлу Лидия и после которого он скончался. Она предложила сказать жандармам, что в супе, должно быть, оказалось что-то вредоносное, что и стало причиной его смерти. Однако Лидии такая идея совершенно не пришлась по душе. Она воскликнула:

– Зачем это делать?! Зачем тебе говорить им, что он ел тот суп, который я приготовила?!

Барток понял, что пришло время действовать. Он узнал все, что было нужно.

Готов! Цель! Огонь!

Барток высунул руки из-под кровати и схватил Лидию за толстые лодыжки. Его ноги запутались в стопке одеял, и он яростно пинал их, чтобы освободиться. У него самого на какое-то мгновенье возникло ощущение, что он похож на утопающего, который схватился обеими руками за женские лодыжки, чтобы выплыть на поверхность.

Лидия взвизгнула. Затем это сделала и Роза.

– Ты арестована! И ты арестована! – выкрикнул Барток из-под кровати. – Вы обе арестованы!

Лидия попыталась высвободить свои ноги, но Барток крепко держал их. Избавившись от одеял, он, наконец, выбрался из-под кровати, продолжая обнимать лодыжки. Поскольку его голова была опущена вниз, возникало впечатление, будто бы он хотел поцеловать ботинки Лидии.

Фрическа уже ворвался внутрь. Следом за ним вбежали Судья и граф Мольнар.

Роза, вскочив с кровати, отбежала в самый дальний угол комнаты и стояла там, вся дрожа и мечтая оказаться далеко-далеко отсюда.

За день до этого Пятница, 19 июля 1929 года

Проволока ручки лампы глубоко врезалась в ладонь бывшей повитухи. Когда ручка была новой, она образовывала идеальную металлическую дугу, которая красиво изгибалась над лампой. Однако теперь проволока погнулась и заржавела. Когда тетушка Жужи разжала руку и взглянула на нее, то увидела на ней красноватый след. На коже ладони блестели крошечные пятнышки ржавчины от старой проволоки.

Тетушка Жужи поднесла лампу к своему лицу и прищурилась сквозь слой копоти на стекле, чтобы рассмотреть пламя. Теперь это был всего лишь маленький язычок, который медленно умирал. И вновь заправлять лампу уже не имело смысла. Бывшая повитуха опустила ее и посмотрела в ту сторону, где зарождался рассвет.

Ночь была тихой. В какой-то момент тетушка Жужи начала чувствовать, что растворяется в ней. Уже несколько часов ниоткуда не доносилось ни единого звука. Последнее, что услышала бывшая повитуха, были шаги крестьянина, направлявшегося в свой хлев. Ночного сторожа тоже поблизости не было: его отправили на окраину деревни, чтобы он помогал жандармам следить за женщинами и пресекать попытки тайно покинуть Надьрев. И ни разу в течение всей ночи тетушка Жужи не услышала барабана деревенского глашатая.

Когда она приступила к своему бдению, ее голова казалась ей самой тяжелой и одновременно хрупкой. Ее мысли и воспоминания были подобны крошечным дробинкам, которые с мучительным треском ударялись непрерывным градом о ее череп, словно пытаясь вырваться наружу: ее сестра на допросе в доме деревенского глашатая, капризный рот Розы, предательство Марицы, запертые перед ней двери ее бывших клиентов, барабан глашатая, и вновь барабан глашатая, и снова дробь его барабана. Постоянно возвращаясь к этим воспоминаниям, бывшая повитуха чуть не оступилась в выбоины на дороге.

Наступил момент, когда пронзительно скребущий в ее душе страх в какой-то мере сгладился тихой ночью. Усталость высосала из нее все силы. Они так и не пришли за ней. Тетушку Жужи стал мучить вопрос: почему они не пришли за ней?

Тонкая розовая полоска дня начала увеличиваться и заставила тетушку Жужи покинуть свой пост и продолжить бдение уже в закрытом помещении.

С тех пор как началось расследование, граф Мольнар каждое утро появлялся в ратуше раньше обычного. Обычно он начинал свой рабочий день около восьми часов утра, при этом Эбнер в свое время появлялся на работе гораздо позже. Однако теперь граф Мольнар приходил в ратушу уже к шести часам утра, и даже в этом случае он обнаружил, что у него все равно не хватает времени для того, чтобы справиться с возникшим объемом работы. Иногда немного погодя в ратуше появлялся и доктор Цегеди-младший, но теперь он перешел к изучению журналов регистрации смертей в другой деревне, то ли в Тисафельдваре, то ли в Тисакюрте, граф уже не мог вспомнить точно.

Ранние часы работы в ратуше стали для графа почти священными, поскольку это было время, когда можно было хоть как-то навести порядок в том хаосе, который творился в делах, относящихся к непосредственным функциям секретаря сельсовета, и не быть при этом прерванным ни следователями, ни жандармами, ни членами сельского совета.

Члены сельсовета стали для графа Мольнара самым большим проклятием с тех пор, как он вступил в должность, и, если бы не нынешнее расследование, граф был уверен, что были бы обязательно предприняты шаги по его отстранению с поста секретаря. Он с немалой долей самодовольства считал, что без его настойчивости и постоянных призывов к порядку противоправные деяния женщин Надьрева могли бы остаться незамеченными еще лет двадцать.

Прежде чем прибыть в ратушу, граф зашел в дом деревенского глашатая, чтобы взглянуть, как там обстоят дела. Ему тем самым представилась возможность лично убедиться в том, к чему привела вчерашняя прогулка тетушки Жужи по адресам ее клиентов. Картина была удручающей. Задержанные женщины сидели плечом к плечу на скамьях, позаимствованных из церкви. Некоторые были достаточно молоды, не старше двадцати пяти лет, другие – совсем старухи, около семидесяти. Их головы были опущены, многие плакали. Графу это показалось похожим на совершение какого-то особого обряда.

Граф Мольнар держал телефон в своем кабинете на правом дальнем углу письменного стола. Сейчас он потянулся за ним и придвинул к себе, после чего снял трубку и поднес ее к уху. Об окончательных результатах облавы Кронбергу пока еще не сообщали. Граф наклонился к телефонному диску и набрал «24». Это была прямая линия с прокуратурой Сольнока.