Минуту спустя я решил все отменить. В следующие двадцать четыре часа мои эмоции менялись каждую минуту — от «да» до «ни за что на свете» и обратно.

Девушка из моей группы пригласила меня на праздник к себе домой, но я ответил, что, если не явлюсь на семейный обед, мне грозят серьезные неприятности. Естественно, это была ложь. Мне не хотелось, чтобы меня расспрашивали, где мои родные и чем они занимаются. Другим незачем это знать.

Когда я пришел, Мона приветствовала меня у двери напряженным, формальным рукопожатием, но в глазах у нее застыла глубокая грусть. Оперная музыка гремела из той самой стереосистемы, которую мы с отцом выгружали из его машины в ночь, когда убили Мартина Лютера Кинга. На столе стояла индейка и все ингредиенты для «Кровавой Мэри», вместе с овощами и клюквенным соусом. Мона суетилась вокруг, словно ожидала к обеду большую семью. Она подняла бокал и произнесла тост за мое здоровье. Но едва только мы начали есть, как беседа переключилась на отца.

— Ты что-нибудь о нем слышал?

— Нет, он, наверное, занят.

Мы оба делали вид, что он не сбегал от нее к другой женщине.

— Твой отец сейчас в поисках себя, — начала Мона. — Быть чероки на Востоке — это нелегко. В Форт-Дефайнс он жил вместе с другими индейцами. В его жизни был смысл. А теперь он чувствует себя потерянным без своих друзей, навахо и чероки.

— Правда? — я постарался, чтобы это прозвучало сочувственно, но ничего не вышло. Смысл жизни отца заключался в том, чтобы нарушать закон и гоняться за юбками. Она что, правда жалеет его или просто пытается таким образом оправдать то, что он натворил?

— Из-за работы в БДИ в Вашингтоне он оторвался от своих индейских корней. Большинство сотрудников управления белые, он чувствует себя среди них чужим. Когда он справится с этим, то вернется.

Она всегда соглашалась со всем, что отец ей говорил. Теперь если он захочет помириться, то такое оправдание ей позволит принять его назад. В конце концов, сколько он собирается прожить со своей индейской девчонкой?

У Моны в глазах стояли слезы. Лицо под гримом казалось опухшим — как обычно у мамы, — и я понял, что перед моим приходом Мона плакала. Мне стало ее искренне жаль, чего я никак от себя не ожидал.

В январе мне выставили оценки за осенний семестр. Все они упали до троек. Я не был удивлен.

С того момента, как отец позвонил сообщить, что уходит к Каролине, я перестал беспокоиться о будущем. Похоже, мне все равно не добиться успеха и не стать счастливым, сколько бы я ни старался. Да и к тому же я никогда не вырвусь из-под отцовского контроля, что еще страшнее.

Я постоянно ощущал давящую усталость. Когда начался тренировочный сезон, я показал плохие результаты, но наплевал и на них тоже. И все-таки мне стало ясно, что со мной что-то не так.

Медсестра в лечебном пункте сказала, что у меня мононуклеоз. Кроме отдыха, никакого лечения она предложить не могла. Тренер велел мне возвращаться в начале следующей осени, когда я полностью поправлюсь. Я был раздавлен. В беге заключалась вся моя жизнь.

Сердце у меня не лежало к учебе. Когда подошло время весенних каникул, я написал заявление на отчисление, хотя закончить колледж было моей главной целью с того самого судьбоносного дня с Глэдис и доктором Хермом Дэвисом. Я оставил записку Майку, говоря, что мне требуется время все обдумать, но я, возможно, вернусь. У меня не было никакого конкретного плана, поэтому я не знал, что еще написать.

Я поехал в Гэллап, останавливаясь лишь перекусить и поспать. Мой «Рамблер» работал на пределе. Мне хотелось скорей оказаться там, где я чувствовал себя нормальным человеком, в местах, которым я принадлежал. Добравшись до трассы 66, я снял себе комнату в дешевом мотеле с тараканами на один месяц. Нагреватель стонал и трясся от старости, но за два доллара за ночь я на него не жаловался. Даже пьяницы, валявшиеся у дверей, показались мне знакомыми.

На следующее утро я поехал по трассе 66 в сувенирную лавку Рея Пино. Об одной мысли о том, что мы вновь увидимся с ним, у меня становилось тепло на душе. Гэллап показался мне более грязным, чем я его помнил, а может, так сказывались последствия жизни на преуспевающем богатом Восточном побережье. Проезжая мимо Южной второй улицы, где стоял когда-то наш дом на две семьи, я увидел объявление на заборе стройки: «Требуются поденные рабочие, десять долларов в день». Я повернул руль.

Когда я спросил прораба, жирный неряшливый рабочий, стоявший возле бетономешалки с сигаретой во рту, пальцем указал на высокого мужчину с громадным животом.

— Вам нужны поденщики? — спросил я его.

На рабочей куртке у мужчины красовалась табличка «Бак, прораб».

— О да, мы как раз ищем гения с университетским образованием, чтобы он махал тут кувалдой и таскал цементные блоки, — съязвил он. Полдюжины рабочих-мексиканцев, услышав это, расхохотались.

— Приходите завтра к семи утра, профессор Неудачник.

Я опустил глаза на свой свитер с эмблемой Университета Мэриленда и выругался сквозь зубы.

— Я бросил колледж и приехал назад домой.

Свитер был моей единственной теплой вещью, так что я сорвал его с себя и вывернул наизнанку. Ничего не могло быть глупее, чем явиться на стройку в одежде с университетской символикой. Это было все равно что написать у себя на груди: «Я из Гарварда, а вы тут все идиоты».

Бак ухмыльнулся:

— Ты будешь работать с чертовыми бывшими заключенными. Такой себе курс философии, только без сисек.

В следующие несколько недель я успел расспросить их о том, за что они попали в тюрьму и как этот опыт их изменил. Правда ли то, что говорил отец — что в тюрьме невозможно исправиться?

— Перестань уже нас доставать, — сказал мне как-то мускулистый рабочий с зубами, темными от табака. — Все, что нам надо, — это женская задница, деньги да виски, и побольше.

Я жил одним днем, не заботясь о будущем. Старался почаще заглядывать к мистеру Пино, и мы с ним смеялись над нашими с Сэмом сумасшедшими выходками. Со временем я заметно окреп. Как-то утром в июне я пробежал двадцать пять миль от Гэллапа до Форт-Дефайнс и пешком вернулся назад.

В выходные я катался по резервации, чтобы убить время, и обязательно заглядывал на почту в Форт-Дефайнс, чтобы повидаться с Коницами, единственной настоящей семьей, какую когда-либо знал. Моих друзей там больше не было. Генри, Ричард и Джим уехали в колледж, Томми погиб в стычке между бандами. Когда я узнал о смерти Эвелин, сердце мое было разбито. Мне так и не удалось ее поблагодарить за то, что она сделала для нас.

Миссис Кониц беседовала со мной, разбирая почту. Одновременно она делилась новостями с посетителями и присматривала за младшими детьми в задней комнате. Она расспрашивала меня о жизни на Востоке и иногда, слушая мой рассказ, поднимала голову и вглядывалась в мое лицо, но никогда не говорила, что у нее на уме.

Если я приезжал на почту ближе к вечеру, мистер Кониц обычно уже был там, и мы вспоминали с ним про наш клуб 4-Н и детскую лигу. Я говорил ему, что он стал для меня настоящим отцом, но он ничего не отвечал, а иногда и просто обрывал этот разговор. Как-то раз в конце августа миссис Кониц мне сказала, что ее муж хочет поговорить со мной один на один, когда вернется домой.

Я был рад, что он собрался провести со мной время. Недавно я узнал, что мистер Кониц не только сражался на Тихом океане во время Второй мировой войны, но и входил в команду шифровальщиков-навахо, придумавших самый надежный военный код. Без них мы бы никогда не победили японцев. Мне не терпелось его об этом расспросить.

Но мистер Кониц, едва войдя в дверь, скомандовал мне отправляться во двор. Там он поставил прямо в грязь два пластмассовых стула.

— Сядь и послушай, — приказал он, сурово глядя на меня своими карими глазами.

Насторожившись, я уселся на стул.

— Что ты делаешь здесь? — спросил он. — Мы решили, ты приехал повидаться. Поработать — на лето. Но ты до сих пор тут. Почему? Тебе здесь не место. Что ты будешь делать без образования?