Меня вдруг охватила паника.

– Почему? Для меня ведь ничего не изменится! Я по-прежнему верю, что ты не виновна. Ты все равно моя мама.

– Это для твоего же блага, Мэй. Я не могу допустить, чтобы твоя жизнь была разрушена из-за того, что произошло со мной.

– Так это не твоя вина!

– Какая разница, Мэй? Тебе нужно полностью отделиться от меня. Жить своей жизнью.

Я не могла понять, верит ли она в то, что говорит, или же это жест самобичевания, с помощью которого она старается вызвать у меня сочувствие.

– Я не отделюсь от тебя, мам. Я обещаю, что буду с тобой, что бы ни случилось.

Она была рада это слышать и на прощание обняла меня вся в слезах.

На двадцать седьмой день суда, когда уже близилось его завершение, я и Стив появились на заседании, чтобы присутствовать на заключительной речи судьи. Чтобы избежать внимания прессы, сотрудники полиции Глостера провели нас в здание с черного хода. Мы заняли места в самом дальнем краю зрительного зала. В суде была и Энн-Мари, она сидела на некотором расстоянии от нас, мы не могли переглянуться с ней – зная, что между нами нет былой симпатии, полицейские сделали так, чтобы мы сидели порознь.

Мама уже находилась на скамье подсудимых в том костюме, который я ей купила, но ее было плохо видно, и я не уверена, что она видела нас, так как ее место располагалось ниже зрительного зала и было повернуто к судье. Мы слушали, как судья тихо представил суть дела и моменты, которые должны рассмотреть присяжные. На этом этапе уже не раскрывалась новая информация, все было известно, судья лишь только в последний раз давал присяжным сводку о деле, а также указывал, на что обратить внимание перед тем, как вынести приговор.

К моему удивлению, он, казалось, был справедлив к маме, и ничто из сказанного им не заставило меня думать, что ее точно приговорят. Он напомнил присяжным, что подсудимая не обязана доказывать свою невиновность, что обвинение должно неоспоримо доказать ее вину, и если обвинению не удастся этого сделать, то подсудимую следует признать невиновной. Когда мы со Стивом наконец покинули здание суда, то нас наполняла осторожная вера в удачный исход.

Так как мы подписали контракт с изданием News of the World, то его сотрудники хотели проконтролировать, чтобы мы не общались ни с какими другими газетами и СМИ, так что в последние дни суда нас поселили в отеле (вместе с Тарой, ее сыном и женой Стивена). Отель назывался De La Bere, это был особняк XV века на окраине Челтнема, дорожки к нему были усажены деревьями, а лужайки убирала прислуга. Он был удивительно роскошным, не похожим ни на что, где нам доводилось жить прежде. Номера в нем напоминали небольшие апартаменты на огороженной территории, даже зона отдыха для каждого номера была отдельной. Нам сказали, что мы можем есть и пить все, что только захотим, в обшитом деревом банкетном зале с огромными канделябрами.

Мне не было до этого дела. Я не хотела есть. Не хотела отдыхать. Мне было очень трудно там спать. Два журналиста следили за нами все время, чтобы мы не покидали отель. Это было хуже, чем жить во временных домах с мамой. Я просто хотела, чтобы все это уже закончилось и ее не признали виновной, так что я старалась просто дождаться приговора и думала о ребенке, которого должна была рожать уже через восемь недель.

Первые приговоры наконец вынесли на следующий день, 21 ноября. Я была в своей комнате отеля со Стивом. Пришли репортеры, сказали, что у них есть новости, и нам лучше сесть, прежде чем мы их услышим. Уже по такой их манере было понятно, что произошло. Они сказали нам, что маму признали виновной в убийстве Шармейн, Хезер и Ширли Робинсон. Они объяснили, что присяжные еще обсуждают приговор по семи другим обвинениям и вынесут их позже. Но раз вина была признана уже по трем обвинениям, то обвинительные приговоры и по остальным казались неизбежными.

Я зарыдала. Рассердившись, я велела журналистам уйти и оставить меня в покое. Я даже не хотела говорить со Стивом и Тарой. Голова моя кружилась. Мне казалось, что все рухнуло. Я не могла и представить какое-то будущее после этого. Я пыталась позвонить маминому адвокату и выяснить, как она. Дозвониться я не смогла, но поговорила с его женой, и она сказала мне, что мама потрясена и безутешна.

Мои страхи насчет остальных приговоров подтвердились. На следующий же день мама была признана виновной по всем этим семи убийствам. Стив, Тара и я пытались поговорить об этом, но едва находили что сказать. Мы знали, что маму посадят до конца ее жизни. Мы, дети, потеряли все: отца, мать, сестру, дом, семью – даже счастливые моменты нашего детства и то оказались разрушены.

Вечером я сказала репортерам, что мне больше нечего им сказать и что я хочу прервать любое общение с ними. Они получили свою книгу, как мы и договаривались, а я больше не хотела общаться ни с ними, ни с какой-либо другой газетой. Тара и я собрали свои вещи и выписались из отеля.

Мы поехали к ней домой в Глостер. Там было ужасно холодно и не было никакой еды. Я ощущала себя непередаваемо несчастной. Я не была уверена, как поступила бы, не будь я беременна. Возможно, я захотела бы покончить с жизнью – это вполне вероятно. Но я понимала, что ради ребенка должна держаться и идти дальше. В водовороте дней, последовавших за судом, это было единственное, в чем я была уверена.

Мама злится, что кое-какие порядки в тюрьме изменились. Иногда она так рассказывает о тюремной жизни, как будто бы это отпуск в отеле «все включено» – она чувствует, что имеет на это право. Но такая привычка была у нее всегда: она чувствует, что я по праву должна ей прислуживать и звонить ей, а когда мы были младше, она чувствовала, что имеет право контролировать всех нас.

Несколько недель после суда я, Тара и ее сын Натан жили в съемном доме под Глостером. Мы надеялись переждать там, пока не уляжется шумиха вокруг нашей семьи, и как-то уложить в голове все произошедшее. Дом находился не очень далеко от Глостера, но для меня это было уже достаточно, чтобы ощущать большое расстояние, отделяющее меня от прежних мест, – хотя все же не слишком большое, чтобы легко добираться до перинатальной клиники в Челтнеме. Мы постарались обжиться там получше и мало чем занимались помимо того, что скрывались от посторонних и дожидались моих родов. Я старалась сосредоточить мысли на малыше, на том, какое хотя бы примерно нас ждет будущее, а память о прошлом нарочно я заметала куда-нибудь подальше.

И тут вдруг как гром среди ясного неба позвонил Лео Гоутли, мамин адвокат. У него были новости от мамы. Она хотела, чтобы я навестила ее в тюрьме.

Я не могла поверить в это. Я была убеждена, что она всерьез говорила о том, что если ее признают виновной, то она разорвет все связи с семьей – и ради себя, и ради нас. Начиная с вынесения приговора, я пыталась подавить в себе чувства к ней. Конечно, получалось у меня не очень – я все еще верила в то, что она невиновна, и больше, чем кто-либо другой, переживала о том, как она будет справляться в тюрьме, ведь судья приговорил ее к пожизненному заключению, а это значит, что она больше никогда не выйдет на свободу. У нее был очень сильный характер, и именно это качество повышало шансы на то, что ей хватит духу покончить с собой, если она решит это сделать. Если выбирать всего одну причину, по которой я хотела встретиться с мамой, то это было желание увидеть, как она себя чувствует.