«Как прекрасна жизнь!» — восклицала она, вставая утром.
«Как прекрасна жизнь!» — говорил он вечером, разжигая костер, который заменил им огонь очага.
И вот когда горы тронула осенняя желтизна и созрели плоды в садах, Булат стал срезать цветы, выращенные им за эту весну и лето, и раздаривать их всем, всем, всем… Он дарил щедро, полный счастливой уверенности, что каждый уходящий цветок уносит и частицу его греха, давая им возможность породить безгрешного ребенка.
А потом, когда осенняя желтизна померкла, выгорела, отошла, а в горах выпал снег, на дорогу вышла женщина с весенними глазами. Она несла тяжелые корзины, полные мягкого хлеба. Женщина протягивала этот хлеб каждому. И казалось, что ее руки — это руки самой земли, потому что, как и земля, они не оскудевали. Она раздавала этот хлеб и ломтями, и лепешками, и целыми кругами, большими, как зрелая луна. Раздавала, уверенная, что с каждым куском хлеба от нее отрывается и кусочек греха. А значит, она получает высокое право стать матерью, право, доступное только безгрешным.
…А в следующую осень она уже кормила сына, похожего на отца, как две струи одного родника, как два камня одной скалы.
И тогда они поняли святость своего греха.
«Он будет пахарем», — говорила мать.
«Он будет садоводом», — возражал отец.
Давно нет на свете ни Булата, ни Сурайи. Но землю, ею вспаханную и подготовленную для зачатия, до сих пор называют землей Сурайи, а сад, так пышно расцветающий по весне и дающий осенью такие обильные плоды, — садом Булата.
И сегодня на этой земле колышутся колосья, а в саду распускаются цветы и зреют плоды.
Говорят, что колосья, взращенные на этой земле, горят золотом, как звезды в темном и спелом осеннем небе. А звезды, те, что составляют созвездие Тельца, звезды, рассыпанные в небе над этой землей, наливаются янтарным соком, как колосья.
А еще говорят, что эти звезды расположены друг к другу так близко, как могут быть близки только души любящих.
…Эта легенда прозвучала как музыка. И когда она кончилась, Шапи показалось, что он еще слышит звук затихающей струны. Он невольно посмотрел в небо, ночное черное небо над горами, полное больших и маленьких звезд, и даже попытался отыскать среди них две звезды, две души, обессмертившие себя любовью.
А потом Шапи невольно перевел глаза на Мугминат и залюбовался ею: ее косы, влажные от ночного воздуха, сбегали с плеч, как черные ручьи, нежное лицо светилось, а повзрослевший взгляд был устремлен в себя, в те глубины женской души, куда не вхож никто, даже самый близкий и любимый.
И, уловив его взгляд, Аминат безошибочным чутьем много пожившего человека поняла, что дело сделано и не зря ночью, не жалея своих натруженных ног, она поднималась сюда по этой крутизне.
Откровенно говоря, она не очень-то надеялась на удачу. Чтобы два молодых сердца потянулись друг к другу только потому, что третьему, старому, этого хочется, — да разве такое бывает, может быть на свете?!
Но скорее всего она потому и повела их ночью в горы, потому и рассказала эту легенду, что нутром чуяла: зерна уже упали в землю, и нужно только немного влаги и немного тепла, чтобы они дали всходы…
XXIII
ЧУЖОЕ СЧАСТЬЕ
Весть о возвращении Башира молнией облетела аул. Еще в доме Аминат все спали, а сама Аминат доила корову, когда из-за каменной ограды ее окликнула Умужат:
— Здравствуй, Аминат! Пусть этот день принесет тебе только добрые вести.
— Здравствуй, Умужат! И тебе желаю радостей, от которых помолодело бы твое сердце, — отвечала ничего не подозревающая Аминат. — Как твоя корова? Моя что-то совсем высохла, дои не дои…
— Зато когда молока мало, оно более густое, — рассудительно заметила Умужат, — из него легче сбивается масло.
— Что ты, сестра Умужат, у меня на масло молока не остается, все выпивает Шапи. Узлипат сказала: тому, кто работает в лудильне, надо пить как можно больше молока.
— Вабабай! — расхохоталась Умужат. — Если Узлипат сказала, то конечно. — И, решив, что настал самый удачный момент нанести удар, выпалила: — Говорят, вчера ночью она получила от Башира телеграмму. Бедный Шапи!
— При чем тут Шапи? — подобралась Аминат, а у самой сердце сжалось так, что она побелела как мел, которым была побелена ограда. — И вообще, эка новость! Небось ей не впервой получать от жениха телеграммы.
— На этот раз особая, — зашептала Умужат, — пишет: «Бесконечно любимая, встречай!» Представляешь! — И она обиженно поджала губы. — До чего распустилась эта молодежь! Ни стыда, ни совести. Люби себе на здоровье, но зачем же кричать об этом на весь Дагестан!
— Вай, вай! Ты мне лучше скажи, что он, опять сделает круг над деревом и улетит как птица, не севшая на ветку? Или на этот раз думает свить гнездо?
— Думает, думает, — закивала головой Умужат. — Вчера встретила в магазине мать Башира, она просила оставить ей пять ящиков изюма…
Аминат ничего не успела на это сказать, потому что на крыльцо вышел Шапи с полотенцем в руках.
Старуха подмигнула соседке и перевела разговор на другую тему:
— Кажется, будет хороший денек. Что, много еще работы осталось в Доме культуры?
— Здравствуй, Шапи! Мы, наверное, тебя разбудили своей болтовней? Пусть этот день принесет тебе добрые вести, — пропела Умужат медовым голосом.
— Здравствуй, тетя Умужат, я всегда рано встаю, — весело отвечал Шапи и, перебросив полотенце через плечо, быстро сбежал с крыльца.
Выйдя из дому, Шапи увидел, что все женщины аула высыпали на крыши, и услышал восторженные восклицания: «Какая она сегодня красивая!», «Сама как цветок да еще с цветами!»
Но он не придал значения этим словам, пока не подошел к своей лудильне, что стояла на краю аула, и не увидел собственными глазами, как по каменистой тропе к аэродрому поднималась Узлипат в новом платье под стать весеннему лугу и с букетом полевых цветов, который она собирала тут же, по дороге.
Шапи сразу все понял: и любопытный взгляд Умужат, и сердитые глаза бабушки, и то, как старухи переглянулись, когда он с полотенцем вышел на крыльцо, и восторженные голоса женщин, высыпавших на крыши.
Пари Меседу: «Вай, Сакинат, мы-то, когда видели своих женихов, готовы были под землю провалиться от смущения. А теперь невесты сами идут их встречать».
Сакинат: «И правильно делают. Это мы, глупые, даже не знали, за кого нас выдают. Где мои семнадцать лет?!»
Пари Меседу: «Валлах, верные твои слова! Скорее бы они пошли вместе обратно. Не терпится посмотреть, как они выглядят рядом».
Патимат: «Они подходят друг другу, как драгоценный камень к золотой оправе».
Пари Меседу: «А ведь чего только не говорили: будто он не приедет, будто у него там другая и напрасно Узлипат ждет его».
Патимат: «Мы с тобой, если честно признаться, тоже бросали камушки в этот чистый родник».
Пари Меседу: «Да, попав в аул хромых, невольно и сам начинаешь хромать».
Свет померк перед Шапи. Пригорок, по которому поднималась Узлипат в своем сияющем платье да с букетом цветов, закружился у него перед глазами. И Шапи ухватился за ручку двери, чтобы не упасть. Ведь одно дело — знать, что твоя любимая засватана за другого, и совсем иное — видеть, как она спешит его встречать.
— Что с тобой, Шапи? Голова кружится? — услышал он участливый голос.
Перед ним стояла мать Башира — Айшат.
Кровь бросилась в лицо Шапи, горячий стыд обжег щеки.
— С чего это у меня будет кружиться голова? — грубовато ответил он и добавил: — Дверь что-то не открывалась. Наверное, осела. Но теперь все в порядке. Заходи, тетя Айшат.
— Ты, конечно, слышал, сынок? — радостно проговорила Айшат, входя в лудильню.
— О чем? — притворился Шапи.
— Башир приезжает, Узлипат пошла его встречать. А я побежала к тебе… хоть они и не соблюдают никаких обычаев, все же стыдно будет от людей, если мы не подарим Узлипат нового кувшина, — возбужденной скороговоркой проговорила Айшат.
