— Не волнуйся, тетя Айшат. С тех пор как лудильщик Шапи сел за этот надувной очаг, еще ни одна девушка в нашем ауле не вышла замуж без сверкающего кувшина и ни одна свадьба не задержалась из-за того, что Шапи подвел молодых, — весело отвечал Шапи, а сердце билось о ребра, как волна о берег во время шторма.
— Башир хочет поскорее сыграть свадьбу, — пояснила Айшат, — ведь он прилетает не один, а со своим учителем, профессором, а тому некогда задерживаться в ауле.
— Я же сказал, за мной дело не станет. У меня есть ваш старый саргас, из него и сделаю.
— Дай аллах тебе счастья! — растрогалась Айшат. — Ой, кажется, самолет! Ну, я побежала!
Когда дверь за Айшат захлопнулась и Шапи остался один, он дал наконец волю своей тоске.
…Много печальных дней выпало на долю Шапи. И хотя по натуре он был парнем веселым и открытым, неразделенная любовь омрачила его сердце. Печаль этой любви всегда струилась в нем, да не малой речушкой, а полноводной рекой, берущей начало со снежных вершин, рекой с бурными весенними разливами, рекой, напоенной тающими снегами, апрельскими ливнями, отчаянными водопадами.
Если бы эту реку тоски и печали направить в агрегаты, она питала бы огромную ГЭС, дающую свет десяткам таких аулов, как Струна. Эта река поила бы корни сотен деревьев, вращала бы десятки мельничных жерновов… И одной-единственной улыбки Узлипат хватило бы для того, чтобы эта река тоски и печали стала рекой радости и счастья.
Но улыбка Узлипат, как и ее любовь, предназначалась другому.
«Наверное, на четверг назначат свадьбу, — мрачно размышлял Шапи, меряя свою тесную лудильню нервными шагами и кусая кальян. — Я должен успеть. Я сделаю такой кувшин, такой!.. Я возьму себя в руки, я мужчина!»
С того момента как мать Башира участливо спросила, что с ним, не кружится ли у него голова, в нем проснулась небывалая гордость.
Но ни гордость, ни все слова, которыми он пытался себя урезонить, не помогли ему избавиться от мучительного сознания, что Узлипат никогда не будет принадлежать ему.
Когда он ударил пальцами по саргасу, проверяя качество меди, ему показалось, что он слышит не звон меди, а звон зурны на чужой свадьбе, которая могла бы стать его собственной.
А когда он в который раз закрутил кальян, то дым, казалось, заструился не от этой самодельной папиросы, а от его горящего сердца.
И никто не знает, что была в этом часе такая минута, когда Шапи выхватил кинжал из ножен, чтобы покончить с этими муками раз и навсегда. И, быть может, только данное Айшат обещание сделать кувшин к свадьбе помешало ему осуществить его намерение.
…Кастрюлю с мясным курзе, завернутую в полотенце и положенную под подушку, чтобы не остыло, Аминат нашла утром нетронутой.
Вот и настал этот день, день свадьбы. Такой долгожданный для Узлипат и Башира, такой мучительный для Шапи.
Невинная тропинка к воротам Башира казалась ему утыканной острыми гвоздями, а барабанная дробь — зовом на эшафот.
И все-таки Шапи, превозмогая себя, не только пошел на эту свадьбу, но и пришел одним из первых.
Еще издали он услышал традиционную свадебную песню.
Я завидую шалям
и платкам головным,
им легко прикоснуться.
к черным косам твоим,
к черным косам твоим… —
надрывался Хасбулат, безуспешно пытаясь придать нежность своему зычному голосу.
Ворота были распахнуты, и Шапи вошел в них. Песня смолкла. Шапи обвел взглядом длинные ряды сдвинутых столов на широком мощеном дворе и остановился глазами на барабанных палочках, повисших в воздухе.
Шапи понял. По обычаю он должен был спеть свою песню или положить на барабан свою каракулевую папаху как выкуп.
Спеть песню, когда сердце исходит кровью, словно изрезанное кинжалами. Спеть песню, когда в горле стоит ком, будто там застряла целая охапка колючек.
Спеть песню!
«Еще подумают, что я с горя забыл все слова. Пой!» — приказал себе Шапи и, поймав на лету брошенный Хасбулатом пандур, сильно ударил по струнам. Раздался странный надрывный звук, словно это в его сердце лопнула туго натянутая струна, и Шапи запел:
Если б в сердце мне пуля попала,
вынул пулю и был бы здоров.
Если б в сердце стрела мне попала,
я б за деньги позвал докторов.
Но любовь разрывает мне сердце,
не извлечь мне из сердца ее.
Пламя страсти сжигает мне сердце,
но не лечишь ты сердце мое.
— Налей-ка ему! — закричали за столом.
— До дна! До дна!
— Кто так здорово поет, тот и рог опустошит шутя!
— До дна! До дна!
Шапи принял из рук Хасбулата рог, ощутил губами холодную терпкость бузы и запрокинул голову.
— Словно не я, а сосед мой выпил стакан воды, — проговорил он, вытирая рукавом мокрые губы.
— Что ж, бузы нам не занимать! — весело откликнулся Хасбулат и снова наполнил рог.
— Ва! — воскликнул Абдулхалик и протянул ему свой рог — огромный турий рог тамады.
— Вот теперь наконец я почувствовал, что это буза! — воскликнул Шапи, расплескивая вокруг себя пену. — Дайте мне пандур! Я хочу петь!
Говорят, что деды были
боевой народ.
Уксус пили и хвалили,
говорили — мед!
И Шапи снова потянулся за рогом.
— Что с ним? — забеспокоился Хасбулат. — Я никогда не видел его таким. Ему нельзя больше пить.
— Садись, Шапи. Ты честно заработал себе место за этим столом, — сказал Хасбулат, незаметно отнимая у него рог и усаживая рядом с собой.
Шапи покорно опустился на скамейку. В ушах у него стоял гул. Перед глазами все кружилось. Блюда, выставленные на столе, блюда с жареными курами, с ягнятами, дымящимися в горячем пару, с горой зелени, казалось, то уносились вдаль, то приближались, словно дразня его. И плясало, плясало, смыкалось вокруг него пламя костров под большими медными котлами. Словно эти костры и эти котлы были приготовлены для того, чтобы спалить его, сжечь, стереть с лица земли… И вот сквозь этот гул, жар и бред прорвались голоса женщин. Говорили Пари Меседу и Патасултан.
— Башир-то не признает никаких адатов. Сам пошел за невестой. Уже с утра там. А оттуда вместе пойдут в сельсовет зарегистрировать брак, — громким зловещим шепотом сообщала Пари Меседу. — Что делается, что делается, прямо конец света…
— И правильно, зачем старье тащить в новую жизнь, — не поддержала ее Патасултан.
«Значит, он с утра там, у нее», — отметил Шапи. И вдруг все сразу встало на свои места. Блюда с яствами перестали кружиться перед глазами. И пламя костров, безмерно увеличенное его воспаленным воображением, снова стало обычным, чуть тлеющим под котлами огнем. Наступило отрезвление, а вместе с ним — тошнотворная слабость.
Шапи встал и, покачиваясь, отошел от стола. И тут же от костра отделилась Айшат и загородила ему дорогу.
— Вай, сынок, что ни возьму в руки — все твоя работа, — ласково проговорила она. — И эти котлы, и черпалка, и шумовка. А какой кувшин! Все прямо с ума посходили с этим кувшином. А профессор из города так даже сфотографировал его. Между прочим, очень хочет с тобой познакомиться.
— Спасибо, тетя Айшат. Я рад, что вам угодил, — скромно отвечал Шапи и сделал было движение к воротам. Но Айшат опять задержала его.
— Тебе, наверное, скучно, сынок. Ведь вся молодежь там, у невесты. Придумал какую-то новую свадьбу, комсомольскую, что ли! Еще пойдут класть цветы на то место, где будет памятник погибшим. Башир говорит, в городе всегда так делают. И ты бы, сынок, пошел с ними…
