— Не скучно было, доченька? Мне кажется, что я не смог бы прожить без этого и дня! — И он окинул взглядом все, что окружало нас.

Мой родной Гиничутль расположен в горной котловине. Перед аулом возвышается красавица Акоро, с левой ее стороны видна Седло-гора. На ней всегда белеет снег, словно на ее плечи наброшена белая бурка путника. За каждым аулом цепь вершин, разрисованных тропинками, лужайки, поля, на которых тысячи разноликих цветов и трав сливаются в единый цвет и аромат.

Дедушка наклоняется к земле и рвет траву.

— Знаешь, что это?

— Чебрец, дедушка Абакар!

— Чебрец… — Он нюхает траву, растирает между ладонями и высыпает в рот. — Чем он пахнет?

— Ну… — Я задумалась. — Чебрец пахнет…

— Родиной пахнет! А ты не скучаешь по этому аромату?

— Скучаю!

— А я так скажу: без аромата родины нельзя и мгновенья прожить.

«А каков он, этот аромат родины?» — думаю я.

— Он состоит из миллионов частиц, — продолжает дедушка Абакар, угадав мои мысли. Старик останавливается возле скалы, изрытой глубокими ранами и усыпанной острыми темно-серыми колючками. — Например, из запаха этой скалы. — Он гладит ладонью камень.

— Разве скала чем-нибудь пахнет?

— Конечно, она пахнет веками, а века — порохом, трудом, подвигами, мужеством. Века бьются сердцами людей.

«Клюк! Клюк!» — из-под земли заговорил родник, как бы давая о себе знать. Дедушка Абакар набирает полные пригоршни воды.

— Он состоит и из запаха этой воды. — Он выпивает ее до капельки.

— А чем пахнет вода? — удивляюсь я.

— Жизнью и щедростью. Предназначение человека в том, чтобы обрабатывать землю, выращивать хлеб, сажать деревья, продолжать свой род. А без воды он не может делать всего этого. Аромат родины состоит из запахов этого синего неба, — запрокинув голову, он долго смотрит вверх, — маленького облачка, что растворяется и превращается в дождик, пушистых снежинок, ручейков, чьи сердца бьются и под тяжелыми льдами, из запаха первой грозы и смелого нежного подснежника, фиалки, очарованно глядящей в мир; он состоит и из всех наших радостей, улыбок, слез, боли, из приобретений и потерь!

Я смотрю на его слезящиеся маленькие, уже совсем без ресниц глаза с покрасневшими веками. Сколько в них любви и нежности, точно в слове «родина» он растворяет свою душу…

— Этот аромат, доченька, состоит из запаха молока твоей матери, крови твоего отца, которую он проливал за нашу землю. Из запаха кизячного пламени в очаге, дыма над трубой родной сакли. Он состоит из любви, что раскрылась в тебе, как почка на молодой ветке, из первой загадки будущей матери, первой ее тревоги: «Кто под моим сердцем, девочка или мальчик?» Из ее мук, из первого крика новорожденного, из его первой улыбки, из его первого шага…

А над головой застыл, захлебываясь собственной песней, жаворонок. Дедушка Абакар опять посмотрел в небо, и слезы покатились по его впалым увядшим щекам.

— Из восторженной песни этого крохотного комочка…

Тут над нами пролетела ласточка, почти коснувшись меня крылом.

Аромат родины! Мое сердце сильно билось. Я скучала, очень скучала в чужой стране, но я не могла так точно выразить своих чувств. Аромат родины! Как правильно сказал дедушка Абакар! Все то, чем мы живем, и есть аромат родины. Да, да! Он состоит из запаха чебреца и фиалок родного Гиничутля, из свежести подмосковных снегов, из грусти берез, из запаха сосен на сибирской земле. Аромат родины…

И я вспомнила свою маму, вспомнила горячий хлеб, который подали мне на моей свадьбе, первый школьный звонок, первое стихотворение, напечатанное в стенной газете, вспомнила своего первенца, вспомнила боль и невыносимую грусть первой разлуки…

— Все мы, доченька, — продолжал Абакар, — сотканы из разных нитей любви. Как тебе объяснить? Вот, допустим, человек, это — ковер. В нем основа из самых прочных белых нитей, а потом на нее накладываются орнаменты из разноцветных. Без основы — нет ковра, а основа в человеке — любовь к родине. Орнаменты — это любовь к друзьям, любимому, детям, родителям, труду… Прочна основа — прочен ковер, прочна основа — прочен и человек, он велик и достоин уважения. Если, доченька, человека сравнить с деревом, то его корни — это любовь к родине, а ветки, листья, цветы и плоды — это любовь ко всему остальному. Отломим одну веточку из тысячи — незаметно, две-три — и это дереву не в ущерб. Соберем цветы, плоды, листья — дерево останется стоять, как стояло. А без корней?..

Наверное, в каждом бывает предчувствие смерти или последней встречи. Дедушка Абакар долго не отпускал меня в тот день, много говорил о родной земле, о любви, о предназначении людей…

Я много ездила по свету. Не однажды приходилось мне разлучаться с родиной, которая для меня начинается с маленького горного аула Гиничутля и тянется бесконечными просторами великой моей страны. И я всегда несу в своем сердце ее аромат, аромат земли, неба, солнца, чебреца, аромат скал, снега, дождя, облаков, сосен, березы, тропинки, луга, родников, реки, ручьев. Вдали от родины я всегда помню о ковре с цельной прочной основой, о могучем дереве, корни которого глубоко уходят в землю.

А дедушка Абакар спит теперь вечным сном под маленьким холмиком. Аромат родины состоит и из запаха свежей земли на его могиле, где под теплым апрельским солнцем просыпаются ростки цветов…

Перевод М. Магомедова.

Я — далеко от дома. Июльский день в пригороде Бостона чист, ясен и свеж, а небо ярко-голубое, больно глазам. Ярка и зеленая трава в саду, где американские врачи принимают делегацию Комитета защиты мира нашей страны. Всех нас — и гостей и хозяев — объединяет общая тревога за судьбу Земли. Наверное, поэтому так легко нам говорить, так хорошо мы понимаем друг друга, ведь всем нам известно, что такое война. Репортеры задают десятки вопросов о Советском Союзе, о моем родном Дагестане. Я готова рассказать все, что знаю, о чем думаю, в чем искренне убеждена.

И вот в разгар беседы на мою руку садится божья коровка, ярко-красные лаковые крылья мгновенно смыкаются над ее спинкой.

Божья коровка… Интересно, за что тебя так прозвали? И кто первый проведал, что ты можешь предсказать, кто появится на свет: мальчик или девочка? Божья коровка, ты принесла мне весточку на своих глянцевых крыльях?..

Небо совсем опустилось на верхушки деревьев, их листья шелестят, растревоженные легким ветерком. В ровно подстриженной густо-зеленой траве нежно заговорил кузнечик. Моя рука застыла, как натянутая струна: я боюсь спугнуть божью коровку, мою нежданную гостью. Вокруг щелкают фотоаппараты, трещат телевизионные камеры, но букашка не обращает на все это внимания. Смотрю на нее, и воспоминания обволакивают меня, точно облако.

Горы. Сенокос. То тут, то там мелькают головы, покрытые лопухами. Я сижу возле Омардады, который точит косы и серпы.

— Омардада, гляди — бабочки, бабочки! — кричу я, вскакивая. Трава вокруг густая, высокая, она доходит мне до плеч.

— Не трогай их, доченька, — говорит Омардада грустно. Сняв с большого красного носа очки, он качает головой и долго трет ладонями маленькие глаза с выпавшими ресницами. — Пусть летают, видишь, какая красота вокруг?

— Не буду, — соглашаюсь я и повторяю: — Пусть летают!

Мне почему-то становится грустно, как Омардаде. Он долго молчит, прекратив работу.

— О чем ты думаешь?

Он смотрит на меня, будто видит впервые, и глубоко вздыхает.

— Не могу объяснить, доченька, ты пока не поймешь. — Омардада снимает большую папаху с облысевшими краями. Он носит ее, сколько его помню, и зимой, и летом. Внутри папахи — карман. Об этом я давно знаю. Как только Омардада снимет папаху, мы, дети, тотчас торопимся залезть внутрь. На дне кармана вышитый маленький бязевый мешочек — кисет, в котором хранятся табак, сухие прозрачные пленки от кукурузных початков — их используют на курево — и кремень.