…Утро следующего дня встретило их пением птиц, блеянием ягнят, звоном кузнечиков, ударами молочных струй о дно кувшина…

Ахмади сейчас же хотел вести жену в свой дом. Но родители Аймисей запротестовали: «Ахмади, ты ведь только что виделся с матерью. Поживите у нас хоть месяц, хоть недельку, ну хоть три дня».

Наконец сошлись на том, что они пробудут здесь до вечера и только после ужина уйдут к Ахмади. Там же и наметили сыграть свадьбу. Ведь по горским обычаям ее справляют в доме жениха. Только этот довод и повлиял на мать Аймисей.

День пролетел незаметно — в бесконечных воспоминаниях, бессвязных разговорах, рассказах о фронте, в новом узнавании друг друга, как это бывает с самыми близкими людьми после долгой разлуки.

Солнце уже садилось, когда они простились с родными Аймисей; даже дедушка Хирач, который теперь редко вставал со своей шубы, вышел их проводить за ворота. И долго еще, оглядываясь, Аймисей видела в грустном прощальном свете заходящего солнца черный платок матери, сгорбившуюся над костылем фигуру отца и окутанную дымом бороду дедушки Хирача.

Но чем ближе подходили они к аулу Струна, тем горше становилось Ахмади за свою судьбу.

А вот и семь родников — семь струн, звенящих о любви.

Ахмади узнал их — по звуку, по запаху… Сколько раз на фронте он вспоминал этот единственный на свете звон.

— Семь родников, — шепнула ему Аймисей, не зная, что он уже уловил, угадал, учуял их.

Но и они претерпели за это время изменения, словно переболели. Аймисей увидела возле какие-то камешки и непросохшую глину. Видимо, русла были наполнены камнями, как людские сердца горем, а теперь их почистили и выбросили эти камни.

— Аймисей, — попросил Ахмади, — дай мне напиться… Наверное, они сейчас черные-черные, как твои глаза, а на дне купаются звезды и месяц…

— Да, Ахмади, это так и есть, — подтвердила Аймисей, хотя на самом деле не было ни месяца, ни звезд, и только сизые сумерки, как дым кальяна, медленно обволакивали землю.

А месяц и звезды появились позже, когда, отдохнув у семи родников, они наконец подошли к аулу. Только в одном окне горел свет, и Аймисей не задумываясь повела его на этот свет, хотя и не помнила его дома. Но она не ошиблась. У ворот уже поджидала Аминат.

…Три дня двор и дом Аминат были переполнены людьми.

А на четвертое утро Аминат подозвала к себе сына и невестку, посадила их возле себя и сказала:

— Дети мои, мертвых надо помнить, а живым надо жить. Берите дом Алибулата. Я не хочу, чтобы он стоял безмолвным, как могила.

— Мать, я не смогу жить в этом доме, — возразил Ахмади.

— Надо, сын мой. Если любишь меня, если уважаешь память Алибулата, зажги очаг в этом доме.

И они втроем пошли на окраину аула, где стоял этот дом, уже не новый, потому что построили его пять лет назад, и не старый, потому что никто так и не жил в нем. Кольцо на воротах покрылось красно-бурой ржавчиной, крыша замшела. Даже тропинка к воротам заросла крапивой и колючками. Аймисей, придержав за руку мужа, остановилась, пропуская вперед Аминат.

— Вай! — проговорила Аминат, с трудом удерживая вопль, рвавшийся наружу как вулкан, которому тесно в земных недрах. — Ведь в нашем ауле не было ни одного человека, который пожелал бы: «Пусть зарастет тропинка к этому дому». Отчего же судьба так зло надсмеялась над людьми?

И Аминат, хотя на ногах у нее были только мягкие тапочки, смело пошла по крапиве, ломая и затаптывая ее. Она достала из-под камня ржавый ключ и передала его Ахмади. Но, сколько он ни бился, заржавевший замок никак не хотел поддаваться. И тогда Ахмади ударом ноги выломал дверь. Сыростью, плесенью, запустением пахнуло из нутра этого дома.

Аймисей поняла, что именно ей предстоит первой ступить под эти низкие пропыленные своды, и, раздвигая плечами паутину, переступила порог своего будущего жилья.

Она быстро освоилась с ролью хозяйки, и скоро в очаге уже горел огонь. Запахло сладким дымком березовой коры. Из трубы, годами печально и мерно торчащей над крышей, заструился теплый дым.

И, увидев эти голубоватые, эти живые клубы, на все крыши повыскакивали женщины. Заслонив глаза от солнца, они стояли молча и торжественно, словно присутствовали при обряде таинства. И Аймисей увидела среди них совсем молодую девушку, которая тут же убежала. Она не знала, что это была Хамиз.

А через неделю до́ма Алибулата (как еще долго называли его в ауле) нельзя было узнать: лопухи и крапива были выкорчеваны с корнем, тяжелой каталкой утрамбована крыша, стены замазаны глиной, и снежной белизной засияло свежепобеленное крыльцо.

Но что самое главное — в доме зажегся свет.

…Первые годы после возвращения домой были для Ахмади большим испытанием. Ему казалось, что все на него смотрят, что аульчане подстерегают любую его оплошность — не со зла, а из любопытства. Особенно раздражало, когда кто-то пытался ему помочь. Природа, окружавшая его с детства, предметы, прежде добросовестно служившие ему, хотя он этого и не замечал, — все они стали теперь его врагами. Куст колючек злобно ощетинивался и норовил схватить его за брюки, когда он выходил за ворота. Камень, казалось, нарочно стоял на дороге, только и поджидая случая, чтобы неожиданно и больно ударить его по ноге. И даже соседская собака встречала его злобным лаем, когда он, ощупывая рукой ограду, осторожно продвигался к своим воротам.

А дома… стоило ему потянуться за спичками, как рука нечаянно смахивала со стола чашку. Стоило встать с кровати, как он тут же натыкался на угол шкафа или на табуретку.

И потому первое время он почти не вставал с постели. А если и вставал, то не выходил дальше своего двора. Часами лежал он на кровати или сидел на крыльце и курил кальян, равнодушно слушая однообразные звуки домашней жизни.

…В тот день все шло как обычно. Он слышал, как шуршало сено, как жужжали оводы, как корова отмахивалась от них хвостом. Он слышал, как Аймисей стучала камнем о камень, но что она делала, он не знал. Потом он улавливал ее приближение, так как научился по ее дыханию угадывать, что она рядом.

— Ахмади, — проговорила она и потянула его за руку, — помоги мне, пожалуйста, поднять камни, а то мне тяжело.

— А что ты делаешь? — равнодушно спросил Ахмади.

— После ливня рухнула ограда, надо починить…

— Какой я тебе помощник, — усмехнулся Ахмади, — найди лучше каменщика.

— Да кто же сейчас пойдет. Вот этот ливень столько натворил бед. Каждый поправляет свое. Вот послушай…

«Все работают, только я один ни на что не способен», — с горечью подумал Ахмади, подходя к ограде и нащупывая рукой камень. Он был еще мокрым от ночного ливня, но уже теплым от солнечных лучей. И Ахмади почувствовал, как стосковались по работе его руки. Так он клал камень один за другим, ряд за рядом, и уже испытывал радость от этого простого, бесхитростного труда. В это время с родника возвращалась Патасултан.

— В добрый час, сынок! — сказала она. — Как хорошо ты возводишь стену. Сразу видно, что в доме мужская рука. Дай аллах, чтобы рядом с вами поскорее встали сыновья… А стена какая ровная, прямо загляденье, — похвалила Патасултан, хотя стена совсем не была ровной. — Знаешь, Ахмади, вчера председатель ездил в район, хотел нанять каменщиков для строительства фермы. И, представляешь, вернулся ни с чем. Никто не хочет ехать ни за какие деньги. Говорят, у самих полно работы. И то сказать, мужские руки теперь на вес золота.

— Ахмади, — робко начала Аймисей, когда Патасултан, пожелав ему удачи, ушла, — а что, если нам и вправду выучиться на каменщиков. А?

Ахмади ничего не ответил. Закончив ряд, он вытер руки о лопухи и вышел за ворота. Аймисей — за ним.

— Не ходи за мной, — бросил он, услышав ее шаги.

— Но, Ахмади, мы же совсем не гуляем вместе, — умоляюще проговорила женщина, а про себя подумала: «В горах уже выступил иней, на тропинках скользко, нельзя его отпускать одного».