— Шапи, ты все еще здесь? Разве так можно? Ведь всю ночь не спал. И главное — зачем? Они бы отвезли меня на своей машине.

Так говорила Узлипат, выйдя из больницы поздним утром, когда солнце уже вовсю властвовало над миром.

— Я тебя привез — я и увезу, — угрюмо отвечал Шапи, не глядя на Узлипат и наклонив как бычок свою упрямую голову. При этом он думал про себя: «Если бы я мог допустить, чтобы тебя возил другой шофер, зачем бы я выбрал себе такую беспокойную работу?»

Повозившись с мотором, он наконец взглянул на Узлипат. Она стояла, вскинув свою гордую голову. Но глаза ее смотрели устало, лицо было осунувшимся, словно похудевшим за ночь, пучок блестящих черных волос, обычно безукоризненно гладкий и тугой, теперь растрепался, и одна прядь даже упала на тонкую шею. От девушки исходил едкий запах эфира и йода.

Сердце у Шапи заныло. От избытка нежности и жалости его глаза цвета майского меда, наивные, еще детские, чуть навыкате глаза повлажнели. Но Шапи так и не нашел слов, чтобы выразить свою нежность, и только открыл ей дверцу машины.

— Ты, Шапи, доставляешь себе лишние хлопоты, — все корила его Узлипат, усаживаясь на мягкое сиденье, — это же районный центр, отсюда до аула добраться пара пустяков.

— Некуда мне спешить, — буркнул Шапи. — И вообще я в машине выспался. Скажи лучше, как себя чувствует Хамиз?

— Ах, как можно себя чувствовать после операции… — вздохнула Узлипат и, открыв сумочку, извлекла из нее марлевый сверток. — Смотри, сколько камней было у нее в желчном пузыре.

— Вах! — только и воскликнул Шапи. — Ты сама оперировала? — Ему очень хотелось, чтобы она сказала «да».

— Нет, — покачала головой Узлипат. — Я бы не справилась. Я только помогала Гаджи, вот у кого и вправду золотые руки.

«У Гаджи золотые руки, — вспыхнул Шапи. — Ну конечно, зачем ей нужен какой-то лудильщик».

Когда, укротив свою бешеную ревность, он осмелился снова взглянуть на нее, она уже спала, устало уронив голову на грудь.

«О, если бы она уснула, прислонившись к моему плечу», — подумал Шапи и повернул зеркальце так, чтобы ее спящее лицо все время было у него перед глазами. Напряжение бессонной и тревожной ночи уже сошло с этого лица. Сейчас оно было расслабленным, по-домашнему простым и незащищенным. Даже ее надменные, четкие, разлетающиеся брови словно бы смягчились. А белые тонкие руки с гибкими пальцами музыканта или хирурга крест-накрест упали на колени, как скрещенные лебединые крылья. «Почему я не могу жениться на той, которую так люблю? — с горьким недоумением уже в который раз задавался вопросом Шапи. — Почему я должен привести в дом другую, чужую и нелюбимую? Лучше хоть раз в день видеть ее, чем всю жизнь жить бок о бок с нежеланной. Нет, как бы дома ни наседали на меня, все равно не женюсь. Если бы я не знал, что такое любовь, тогда другое дело. Я бы женился и жил, как все, и думал, что иначе не бывает. Если бы не это чувство, кем бы я был? Жалким пустоцветом. Словно очаг без огня, ночь без звезд, родник без воды…»

И, проникаясь растроганной благодарностью к этой девушке, доверчиво спящей у него за спиной, он вспомнил, как мальчишкой, сгорая от непонятного, неожиданно нахлынувшего чувства, написал ей бессвязное и страстное, нежное и бестолковое письмо, которое начиналось словами: «Узлипат, ласточка моя…»

Прошло уже несколько дней, как девочка получила его письмо, и теперь он, стыдясь и надеясь, страдая и обмирая от счастья, ждал от нее ответа, который должен перевернуть всю его жизнь. И вот в один из этих мучительных и прекрасных дней он, подходя к своему классу, услышал насмешливый голос Чакар, произнесшей: «Узлипат, ласточка моя!»

— Представляете, — издевалась Чакар, — он ей до плеча не достает… Ха-ха-ха!

«Она отдала мои чувства на посмеяние!» — словно молотом ударило по голове Шапи. И, круто повернувшись, чуть не сбив с ног удивленного учителя, он бросился вон, туда, где не будет ее лица, ее фальшивой улыбки, ее легких и гибких движений.

А вслед ему летело, множилось, повторялось целым хором голосов: «Представляете, он ей до плеча не достает. Ха-ха-ха!»

Он превратился в комок обиды и боли. Только бы не помнить, не слышать, не думать, не чувствовать! Никогда не возвращаться ни в школу, ни домой. Но постепенно быстрая ходьба, свежий горный воздух, охлаждающий ветер успокоили и отрезвили его. Стемнело. Из ущелий пополз туман. Стало страшно, холодно и одиноко. И первой его мыслью была мысль о бабушке Аминат.

Вот она стоит у ворот и высматривает своего ненаглядного внука. «Что-то Шапи не идет, — бормочет она себе под нос. — Сегодня я приготовила его любимые лепешки из кукурузной муки. Куда же он запропастился?»

Потом, не выдержав, она бежит к его однокласснику Юсупу: «Ты не видел Шапи? Куда же он подевался?» Когда же она узнаёт, что Шапи и в школе не было, ее отчаянию нет предела.

— Что же вы здесь сидите? — набрасывается она на Ахмади и Аймисей. — Надо скорее его искать. Оказывается, он и в школе не был.

— Может быть, он пошел искать свою тропинку в жизни, — произносит Аймисей, не переставая возиться у очага.

— Да, мать, — подтверждает и Ахмади, — он уже взрослый человек и может поступать как ему вздумается.

— Вай, что я слышу! — восклицает Аминат, и начинает рвать на себе волосы. — Или вам тесно в доме, оттого что здесь живет мой сиротинушка? Наверное, вы его обидели. Потому он и ушел из дома. Как я теперь покажусь на кладбище, какими глазами посмотрю на их могилы? И главное, так спокойно говорят, будто это котенок ушел из дома.

…Шапи остановился и с грустью посмотрел вниз, где мигал, переливался огнями его аул. Каждый дом здесь дорог ему, как родной. В каждый он может зайти без стука. А сколько тепла давали ему его аульчане! Окутанный этим теплом, словно виноградные побеги согревающим дымком костров, он, не помнящий ласки матери, не видевший отца, тем не менее не ощущал своего сиротства. «Шапи, мы сварили молодую картошку. Иди к нам». «Аминат, мы нашли на своей делянке поспевшие бобы. Возьми для Шапи». Маленького его ласкали, подбрасывали на руках, катали на молотильных досках, брали с собой в горы.

Сначала он думал, что бабушка Аминат вовсе не бабушка ему, а мать, и называл ее мамой. А когда подрос, узнал, что его родители вернулись с войны израненными и вскоре умерли. Они никогда не фотографировались, и образ матери он составил сам, невольно взяв лучшие черты у всех женщин аула.

Но по-прежнему больше всех он любил свою бабушку, заменившую ему мать. Это она баловала его как могла. Совала ему лучшие куски. Оберегала от домашней работы. Не разрешала утром будить его: «Пусть спит сиротка, пока сам не проснется».

Это она купила ему портфель, букварь и тетрадки. И сама отвела в школу и попросила директора, чтобы его посадили за первую парту. Она даже добилась от директора обещания, что он самолично будет следить за тем, чтобы ее сиротку не обижали в школе.

Бедная бабушка! Если бы она знала, как жестоко обидела его эта гордячка Узлипат, она бы, наверное, вырвала все ее черные косы и выцарапала глаза. И Шапи пришел в ужас оттого, что́ может натворить бабушка, если узнает, что из-за своей обидчицы он даже сбежал из аула.

Нет, надо вернуться как можно скорее и сделать вид, будто ничего не произошло. «Скажу, что собирал травы для гербария и не заметил, что зашел далеко», — сообразил Шапи и быстрыми шагами стал спускаться вниз по извилистой, покатой, такой послушной, когда идешь вниз, тропинке.

…Во многих саклях уже не горел свет. Но их дом ярко светился всеми своими окнами, и на веранде мелькали тени.

«Хорошо, что я вернулся, — успокоенно подумал Шапи, — а то они, чего доброго, так и не легли бы спать».

Но, уже подойдя к крыльцу, он насторожился, услышав голос дяди.

— Это ты своим безмерным баловством воспитала из него эгоиста! — громко и сердито говорил Ахмади. — Что ему оттого, что мы беспокоимся? Ты приучила его думать только о себе.