— В каком, дедушка? — навострился Шапи.

— А когда оба жить друг без друга не могут, а родители против. Вот тогда не грех и украсть. Ты лучше оглянись вокруг, сколько у нас красивых девушек! И нежных, и верных. Клянусь тебе, сынок, ты найдешь свое счастье, обязательно найдешь.

— Ах, Шапи, какой ты странный! Я уже полчаса смотрю на тебя, а ты и не замечаешь. Скажи, и чего это ты бормочешь себе под нос?

Шапи вскинул голову. Смутился. Покраснел. Побледнел. Словно девушка, стоявшая сейчас на пороге, подсмотрела самые затаенные его воспоминания.

— Готов мой кувшин? — спросила Мугминат.

Шапи виновато покачал головой.

— Знаешь, вчера мы устраивали проводы Машиду. А сегодня с утра Узлипат принесла этот кувшин, очень интересная работа, наверное, восемнадцатый век. А тебе ведь не срочно?

— Ну конечно, — надула губы Мугминат, — я могу подождать, если у нее загорелся дом и потушить его можно только водой из этого кувшина.

«Вах! — воскликнул про себя Шапи. — Я-то считал ее застенчивой, думал, она и слово сказать стесняется, а она-то, оказывается, острая как колючка».

«Вай, — подумала про себя Мугминат, — видно, мало этой гордячке одного жениха, она еще и второго от себя не отпускает?»

Вслух же он сказал:

— Не сердись, Мугминат, я сделаю тебе кувшин к послезавтрему. Идет?

Вслух же она сказала:

— Мне, конечно, не к спеху. Это я так, пошутила. В общем, не спеши. — И она, мелькнув легким подолом цветастого платья, вылетела из лудильни, как случайно залетевшая бабочка.

А Шапи, подняв голову от кувшина Узлипат, почему-то с грустью смотрел ей вслед. Но грусть эта была светлой и даже радостной.

Мугминат проснулась оттого, что у нее зачесался подбородок. Она приоткрыла один глаз. У постели стоял ее младший братишка Омар и теперь пытался дотянуться заячьим хвостом до ее уха.

— Фу, вредный! Отстань! Могу я, в конце концов, выспаться! — сердито пробормотала девушка и натянула на голову красное одеяло.

— Ха-ха, выспаться! Все уже давно на работе! Лежебока! Лежебока! — закричал он, на всякий случай отскакивая подальше от кровати.

— Отстанешь ты или нет, противный мальчишка, — и Мугминат, вынырнув из-под одеяла, пустилась за ним.

— А у меня письмо, а у меня письмо! — хохотал Омар, пряча руку за спину.

— Письмо? — навострилась Мугминат. — Врешь!

— А вот и не вру!

— Тогда давай сюда! — Она пыталась поймать его руку.

— И даже знаю, от кого, — дразнил ее брат.

— А ну давай сюда!

— А вот и не дам!

И между братом и сестрой завязалась борьба.

— Мугик! — пропыхтел Омар, все-таки выскользая из ее рук. — Давай по справедливости: я тебе письмо — ты мне коробку.

— Какую еще коробку?

— А ту, на которой нарисован хоккеист.

— Вот еще, это же подарок.

— Ну и что, подумаешь, — не отставал Омар. — На что тебе с хоккеистом, ты же девочка.

— Ну ладно! — сдалась Мугминат. — Постой, а где ты взял письмо?

— А мне Халисат дала. Я его с самого утра прятал от бабушки. А ты не обманешь?!

И Омар не очень доверчиво протянул ей солдатский треугольник.

Письмо было от Машида. Он писал, что служит под Минском, что скучает, что хотел бы переписываться с ней, если она не против. А еще он писал, что приближается тридцатилетие Победы и будет хорошо, если Мугминат как комсомолка организует в ауле подготовку к празднику: надо оформить стенд в память о погибших и нажать на кого следует, чтобы поставили наконец памятник, о котором говорят уже несколько лет.

Но не успела Мугминат дочитать письмо до конца, как в комнату ворвалась Аминат. Девушка сунула письмо под подушку и так поспешно набросила на себя халат, что даже не заметила, что надела его наизнанку.

— Золотце мое, — проговорила Аминат, пыхтя и отдуваясь от быстрой ходьбы, — Халисат сказала мне, будто Машид прислал тебе письмо. Скажи, доченька, что он пишет? Не голодает ли? К хорошему ли командиру попал?

— Об этом он не пишет, тетя Аминат, — почтительно ответила девушка. — Он пишет, чтобы я собрала фотокарточки, старые письма для стенда, посвященного погибшим. Ну, вроде маленького музея. И еще, чтобы мы, комсомольцы, повлияли на тех, от кого зависит строительство памятника.

— Вай, Мугминат! Ты видишь, у этого парня в голове больше ума, чем у иных стариков. Даже там, вдали, все его мысли о родном ауле. — Тут Аминат подошла совсем близко к девушке и, сверля ее глазами, спросила таинственно: — А что он еще пишет?

— Больше ничего, — спокойно отвечала Мугминат и, видя, что старуха не верит ей, добавила: — Вот письмо, прочти, тетя Аминат.

С этими словами она втащила из-под подушки письмо и протянула его Аминат.

— Что ты, что ты, — замахала та руками, — разве я стану читать чужие письма? Это же большой грех, даже хуже воровства. Раньше за это даже отрубали руку. Нет и еще раз нет. Кто захочет, тот сам мне напишет. — И она обиженно поджала губы. Но поскольку молчать да держать на сердце обиду было не в ее характере, она тут же снова заговорила: — Мугминат, доченька, я знаю, что плохо поступила, придя к тебе. Но ты уж прости старуху. Сердце мое не выдержало, ведь внуков любят больше родных детей. Вай, мой Машид, мой рисовальщик самый лучший, мой пчелиный мед! Увижу ли я тебя снова когда-нибудь?

Аминат опустилась на стул и, сложив руки на коленях, заплакала.

— Что ты, тетя Аминат! — бросилась к ней девушка. — Он служит в таком хорошем месте. Там кругом леса, озера, и воздух даже лучше, чем у нас. И едят они вдоволь.

— А где он спит, не пишет? — сквозь слезы спросила Аминат и добавила жалобно: — Я слышала, солдаты спят на голой земле.

— Тетя Аминат! — с упреком воскликнула девушка. — Это же не война, чтобы спать на земле. — И, чтобы успокоить старуху, добавила: — Он пишет, что спят они на пуховых перинах и одеяла у них тоже пуховые.

— Правда, доченька?! — успокаиваясь, в последний раз всхлипнула Аминат. — А то знаешь, как я ему дома стелила: сперва на пружину кладу клеенку, чтобы сырость не просочилась, потом матрац, набитый овечьей шерстью, чтобы холод не прошел, потом матрац пуховый, чтобы мягко было, а сверху еще один, набитый лекарственной травой, — это от разных болезней.

— Тетя Аминат, на такой постели может спать даже принцесса на горошине, — расхохоталась Мугминат.

— Что значит принцесса на горошине? — насторожилась старуха.

— Это сказка такая, — уклончиво ответила Мугминат, — про неженку.

— Вот-вот, — подхватила Аминат, — и Ахмади меня все время ругал: «Что за неженку ты из него делаешь, разве из такого получится настоящий джигит!» Может, я и не права, но очень уж мне хотелось, чтобы и ел он сладко, и спал мягко. И кровать у нас не такая, как у тебя. Ты меня прости, но что в ней хорошего? Дерево, намазанное лаком. То ли дело с никелированными шарами. Посмотришь на них, если плохое настроение, сразу на душе полегчает — так они красиво блестят. И главное, никогда не ржавеют. А пружины мягкие, словно в люльке качаешься. А я еще помню, как появилась в ауле первая кровать. Между прочим, привез ее твой дедушка из города на арбе. Говорил, большие деньги отдал. А кровать-то, несколько железных прутиков согнуто в дугу — вот тебе и спинки. Смехота одна, а не кровать. Однако весь аул перебывал в доме твоего дедушки. Как в музей ходили. Охали, ахали. Многие потом отправились в город за такими кроватями. А через несколько лет стали у нас появляться настоящие, с пружинными сетками. А те, старые, на изгороди пошли для огородов. А теперь совсем с ума посходили. Меняют такие роскошные кровати на какие-то деревяшки. Все покупают, покупают, целые мебельные магазины свозят в дом. Деньги, что ли, девать некуда, — с ворчливым осуждением заключила Аминат.

— Говорят, мать Узлипат купила еще и столовую, — сообщила Мугминат.

— Как — купила столовую? — опешила старуха. — Это ту, что строится на краю аула?