— Да нет же, — засмеялась Мугминат, — это мебель такая: стол, стулья, буфет, сервант, — в общем, гарнитур называется.

— Вай, если еще удастся пожить, чего только не увижу. А мать Узлипат правильно сделала, что купила. Для такой дочери ничего не жалко, даже этого, как его… гарнитура. Не только мать — весь аул должен ей покупать. Правду я говорю, доченька?

— Да, — сухо ответила Мугминат и с досады решила уколоть старуху. — Наверное, твой внук Шапи уже готовит ей свадебный подарок!

— Вай, доченька, и не говори, — снова собралась заплакать Аминат. — Прицепился к ней как овод. Но я ее не виню. И людям скажу — она не виновата.

— Как же не виновата, — возразила Мугминат. — Если бы она прямо сказала Шапи, что не любит, он бы и отошел. Так нет, она хочет, чтобы оба вокруг нее вились. И главное, самые лучшие парни аула.

— Да, да, доченька, ты права, — закивала головой Аминат, польщенная тем, что ее Шапи назвали одним из лучших парней аула. — Хоть бы она скорее выходила замуж! Может, тогда эта дурь вылетит у него из головы. Да за него с радостью пойдет любая! Я не потому хвалю, что он мой внук, а потому, что это так и есть. Счастливой будет та девушка, что станет его женой. — И она выразительно посмотрела на покрасневшую Мугминат. Про себя же подумала: «Какая хорошая девушка. А ведь могла бы быть моей внучкой, если бы, если…»

— Мугминат! — донеслось со двора.

— Иду, бабушка! — сейчас же откликнулась девушка.

Аминат услышала их приглушенные голоса.

Умужат:

— Ты письмо получила? Это по какому такому праву Машид тебе пишет, ты же ему не невеста.

Мугминат:

— Ой, бабушка, ну при чем тут…

Умужат:

— А при том, что мне сегодня уже пол-аула намекнуло об этом письме. Разве ты не знаешь, что люди из соломинки делают стог, и из одного белого перышка — черное воронье крыло. Или ты хочешь, чтобы эта ворона летала и каркала над тобой?

С этими словами Умужат вошла в дом и тут увидела Аминат. Признаться, она не ожидала этой встречи. Однако ничем не выдала себя.

— Здравствуй, сестра Аминат, — приветливо поздоровалась она со своей старинной подругой. — Вот ходила на нижний участок собрать хоть немного груш. А то уже переспели. Все некогда, все некогда… Думала, Мугминат мне поможет, а у нее еще с вечера так разболелась голова, всю ночь не спала, бедняжка. Зашла ее проведать.

Последними фразами Умужат хотела отвести подозрение от своей внучки на тот случай, если Аминат застала ее в постели. В аулах не ценят тех, кто прозевает зарю.

— Здравствуй, сестра Умужат! — с достоинством отвечала Аминат. — Я тоже проходила мимо и зашла. Машид прислал мне письмо и пишет, что поручил Мугминат позаботиться о памятнике погибшим. Вот я и зашла поговорить. Ведь это наше кровное дело.

— Спасибо Машиду, что вспомнил о нас, прислал весточку. Ведь Мугминат ему как родная сестра, — при этом Умужат сделала легкое, ненавязчивое ударение на слове «сестра», — они же выросли вместе… Мугминат, внученька, там на крыльце корзинка с грушами. Отбери для тети Аминат самые спелые… А памятник погибшим — это, конечно, дело первой важности. Я слышала, в ауле Загадка уже готов памятник; он будет стоять у входа в аул, а Девятого мая — открытие. Говорят, он построен силами колхозников, будто бы каждый внес большую сумму.

— Вы слышите, — вскричала Аминат, — они уже построили памятник, а мы сидим сложа руки! Только одни хабары о памятнике, а дела ни на йоту. Мы что, беднее их — не можем собрать деньги? Или нам не дороги наши погибшие сыновья?

— Что ты, сестра Аминат! Конечно, дороги. И денег никому не жаль на такое-то дело. Хоть обойди весь аул, начиная с первого дома и кончая последним. Наоборот, люди обидятся, если их обойдут. Просто никто еще за это не взялся как следует. Надо выбрать одного, ответственного. Армия без командира не бывает.

— Вай, как правильно ты говоришь, сестра Умужат. Крик петуха не делает рассвета. Хватит шуметь. Надо действовать. Я первая вношу триста рублей. Сегодня же скажу Шапи, чтобы он свез меня в район; надо снять деньги со сберкнижки, на том свете они не понадобятся. И ты, Мугминат, возьмись за это доброе дело. Тебе же Машид поручает как комсомолке. Был бы здесь — сам бы все сделал.

— Что ты говоришь, сестра моя! — возразила Умужат. — Разве девушка с таким делом справится? Нет, в орлиный полет воробья не поднять. Здесь нужны умная голова и твердая рука. Надо поручить уважаемому человеку — или директору, или Узлипат. В общем, подумаем.

— Ты во всем права, сестра Умужат, — согласилась с ней Аминат и уже хотела было уйти, но с порога вернулась за грушами. — Возьму парочку для своего сироты Шапи, он так любит груши.

Услышав о Шапи, Мугминат сразу же предложила завернуть груши в газету и, сделав кулек, высыпала туда целый эмалированный тазик груш.

— Вай, радость моя! — поблагодарила ее растроганная Аминат. — Пусть каждая груша умножится на твоем дереве в сто раз. Хочется мне его побаловать, все-таки он сирота, ни материнской, ни отцовской ласки не знает…

С этими словами Аминат, прижимая к груди кулек, стала спускаться по лестнице. По дороге в лудильню она встречала аульчан и каждому сообщала, что Машид прислал из армии письмо, в котором просит поскорее заняться памятником, чтобы открыть его ко Дню Победы, и что она дает на памятник триста рублей.

Все соглашались, кивали головами, подтверждали, что их долг поставить памятник погибшим и что они тоже внесут деньги, но сколько — не говорили.

В это время с поля возвращалась Патасултан с большой охапкой сена на спине.

— Сестра Патасултан, — поймала ее Аминат. — Подожди, есть новости. Машид письмо прислал. Собираем деньги на памятник погибшим.

— Какая же это новость, — спокойно ответила Патасултан, сбрасывая со спины свою тяжелую ношу. — Еще когда ты готовилась к проводам Машида, в правлении было собрание, там и комиссию выбрали, которая отвечает за памятник. Ахмади и Аймисей тоже входят в нее. Разве они тебе не говорили?

— Вабабай! Какие дела делаются за моей спиной! — воскликнула Аминат, очень недовольная тем, что Патасултан, оказывается, знает больше ее. — Почему же от меня все скрыли? Или мой муж и сыновья грелись у очага, когда другие воевали…

— Никто от тебя не скрывал, — возразила Патасултан. — Из твоей семьи там, на собрании, были Ахмади, Аймисей, Шапи и даже Машид. Ему еще поручили сделать рисунки будущего памятника. А почему они тебе не сказали, я уж не знаю. Может, говорили, да ты забыла.

— Как я могла такое забыть, — промямлила Аминат. Она совсем пала духом. И даже не нашла в себе сил притвориться перед Патасултан, что ей все было известно, но по каким-то (тайным) причинам она не могла в этом никому признаться.

«Почему они от меня скрыли? Или считают меня жадной? — рассуждала она сама с собой. — Ничего, мы еще посмотрим, кто жадный». И Аминат, глядя в глаза Патасултан, спросила с вызовом:

— Вот ты, сколько ты даешь на памятник?

— Не знаю, сестра Аминат, — уклончиво ответила Патасултан. — Посмотрю и налево, и направо… Как говорится, не выскакивай вперед и не оставайся в хвосте. Как люди, так и я.

— Я даю пятьсот! — заявила Аминат и, оставив ошарашенную Патасултан на дороге, удалилась, гордо вскинув голову.

Довольная тем, что сразила хотя бы одну Патасултан, она несколько успокоилась. Но когда увидела невозмутимого Шапи и вспомнила, как они провели и обошли ее, обида вспыхнула в ней с новой силой.

— Я пришла поблагодарить тебя, сынок, — с ядовитой ласковостью начала она. — Не знала я, что вы уже списали меня на тот свет. Спасибо тебе от всей души.

— В чем дело, бабушка? — И Шапи отложил свою работу.

— Вы на собрание ходили? Ходили. Комиссию, чтобы сделали памятник, выбирали? Выбирали. А мне — ни слова. Забыли, кто в доме старший? Почему со мной не советуются, когда строят памятник моему мужу и сыновьям? Почему я узнаю об этом последней в ауле да к тому же от чужих людей?!

— Бабушка, успокойся, мы совсем не хотели тебя обидеть. Мы… мы просто еще не успели сказать. — И, желая отвлечь ее, поспешно добавил: — Вот и рисунки. Машид прислал. Хочешь посмотреть?