Умужат наконец-то дождалась дочери и, разумеется, не упустила возможности выставить ее в выгодном свете перед хозяйкой.
— Аминат, уркачу лучше получается у Хамиз. Ты не против, если она сделает? А я пока переберу крапиву, — и Умужат взяла в руки сито с крапивными листьями.
При этом Патасултан и Патимат многозначительно переглянулись.
— Эта хитроумная Умужат дала мне хороший урок, — зашептала Патимат, склонившись над саргасом, в котором она вместе с Патасултан перебирала бараньи внутренности. — «Хамиз лучше меня сделает», — передразнила она Умужат. — А я-то, а я-то… если что-нибудь поручают моим дочерям, сейчас же вскакиваю и говорю: «Лучше я сама, а то они еще испортят…»
— Клянусь тебе этой землей, что у нас под ногами, и землей, в которую мы все уйдем, что Умужат сегодня всю ночь не спала — учила дочь готовить уркачу, — зашептала Патасултан.
И обе женщины, перешептываясь, так низко склонились над саргасом, что их губы почти соприкасались, как у влюбленных.
Когда обед общими усилиями был готов, все эти яства понесли туда, где шла стройка. Там, на будущем дворе будущего дома, расстелили паласы, как скатерть-самобранку. А на ней возвышались целые горы угощенья на любой вкус: и пышные душистые ломти свежего, только что из печи хлеба, и зеленое, как майская трава, курзе из крапивы, и рассыпчатая, обильно политая маслом каша из кураги, и ярко-желтый, как солнце, хинкал из кукурузной муки, и медовое уркачу, приготовленное руками Хамиз, и в центре всего этого великолепия на огромном блюде вареная баранья голова.
Мужчины, поработавшие на славу, с жадностью набросились на еду.
— Дай-ка сюда баранью голову! Она так вкусно пахнет, что и мертвый проснется!
— Э, нет, это я заказывал, а тебе каша из кураги!
— Мало ли что заказывал! Не тому достается девушка, кто ее засватал, а тому, кто на ней женится.
И вот уже Магомед, самый старший за этим «столом», вытащил из-за голенища сапога нож: ему, как старшему, положено было разрезать и разделить между всеми это лакомое блюдо.
— Пусть стол этого дома всегда накрывается не беднее, чем сегодня! — торжественно произнес он и протянул первый кусок Алибулату как будущему хозяину дома. — Здесь тебе и кусочек глаза, чтобы ты всегда и везде был зорким, и кусочек уха, чтобы издалека слышал любой зов, и кусочек языка, чтобы мог ответить на этот зов. Пусть он шевелится только тогда, когда захочет говорить правду.
— Вай, Магомед! — не выдержала Умужат, желая поскорее выставить перед всеми таланты своей дочери. — Пока ты разделишь баранью голову, уркачу остынет. Как же тогда вытащишь ее из пиалы — она затвердеет, как стекло. Зря, что ли, старалась Хамиз, — и, сделав ударение на последней фразе, она взяла в руки пиалу и, воткнув чайную ложку в янтарную гущу, не без труда вытащила кусок, за которым вилась длинная спиральная нить.
И сразу сладко запахло летом, цветущим лугом, солнцем… И словно затрепетали над головами пчелиные крылышки.
— Вахбабай! — выкрикнул кто-то из мужчин. — И чего только не придумают женщины, чтобы лишний раз полакомиться медом!
— Пусть жизнь молодых в этом доме будет сладкой и ароматной! — вдруг громко сказала Патимат и, выхватив из рук ошеломленной Умужат ложку с уркачу, протянула ее Хамиз.
Это был выпад, явный и уже неприкрытый выпад против Умужат и Хамиз.
Патимат словно бы объявила всему аулу: «Как ни хитри, а мы-то все равно видим, что ты та самая куропатка, которая квохтаньем выдает свое гнездо».
Над «столом» воцарилась могильная тишина. Десятки глаз — сочувственных, осуждающих, насмешливых, завистливых, любопытных, да, прежде всего любопытных, — устремились на Умужат и Хамиз: как-то они теперь выкрутятся?
Хамиз вспыхнула, всхлипнула и, оттолкнув ложку, протянутую к самому ее рту, убежала…
Умужат так оторопела, что в первый момент не могла произнести ни слова. Но на помощь ей уже спешила Аминат: как-никак яд этой насмешки распространялся и на нее.
— Вай! — громко сказала она. — Я вижу, если мы думаем о себе только днем, то находятся люди, которые пекутся о нас и ночью. Ай-яй-яй, Патимат, зачем тебе нужно было вгонять девушку в краску! Ты сама мать, и у тебя дочери…
— Огонь в мешке с соломой не утаишь, — ничуть не смутившись, продолжала Патимат. — Хоть пройди от Магриба до Машрика, лучшей пары не сыскать!
— Вабабай! — вмешалась Умужат. Она наконец-то тоже обрела дар речи. — Мы еще и материю на бешмет не купили, а люди, оказывается, уже сшили и надели на наших детей. — И она, сузив глаза, проколола Патимат взглядом, говорившим: «Здесь не место для склок, но, запомни, я тебе этого не прощу».
Мужчины, оторопело следившие за этой женской перепалкой, смысл которой был им не совсем ясен, решили, что пора вмешаться и отвести разговор в другое русло.
— Гости дорогие, — раздался укоризненный бас Магомеда, кстати весьма недовольного тем, что его поэтическая речь была прервана, — мы сегодня закладываем фундамент нового дома… Пусть солнце никогда не уходит с его крыльца, пусть кинжал до поры до времени прячется в ножнах, пусть эта пора по возможности не наступит никогда, пусть…
Все снова повеселели, потянулись за кувшинами с бузой, за блюдами с хинком и мясом…
Байсунгур разрезал на кусочки бараньи кишки, фаршированные свежей печенкой, пропущенной через мясорубку и смешанной с мелко нарезанной картошкой и рисом. В ноздри ударил пряный дразнящий аромат тмина, перца, лаврового листа…
Пиршество было в полном разгаре.
IX
БЕЛЫЙ ПЛАТОК НЕВЕСТЫ
Хотя этот летний день вместил в себя так много — столько подчас не выпадает и на год, — все же Аминат, несмотря на смертельную усталость, никак не могла уснуть. С вечера ей казалось: стоит добраться до постели, и она заснет как убитая. Но не тут-то было — сон бежал от нее. И виной тому была коварная шутка Патимат. «Есть же люди, которых хлебом не корми, а дай пожевать чужую жвачку, — мысленно негодовала она. — Коли уж Патимат решилась на такую шутку, значит, тайные планы относительно женитьбы сына ни для кого не тайна. Если дать этому делу перебродить, то получится уксус. Надо завтра же послать Байсунгура к Садрудину, пусть договариваются…»
Аминат, боясь разбудить мужа, которому сегодня пришлось столько потрудиться, старалась поменьше ворочаться и вздыхать как можно тише, но все же ее возбуждение и беспокойство не могли не передаться Байсунгуру.
— Что ты все вертишься, — сонно пробормотал он. — Я знаю, о чем ты думаешь. Успокойся, все будет хорошо.
— Вай, родненький, я тебя разбудила? — заволновалась Аминат.
— Эта глупая шутка Патимат… Не знаю, зачем ей понадобилось смущать девушку. — И Байсунгур, приподнявшись на локте, потянулся за папиросами.
— Вай, теперь и ты не будешь спать!
— Разве можно спокойно спать, когда имеешь взрослых сыновей… да еще такую беспокойную жену, — пробурчал Байсунгур, — но я, между прочим, поговорил с Алибулатом. Он согласен.
— На что согласен? — спросила Аминат, боясь поверить своей радости.
— Как на что! Жениться согласен… хоть сейчас. Разве ты не видишь, что он не отходит от нее ни на шаг. Каждое утро ни свет ни заря встречаются на одной тропинке. Она делает вид, будто идет косить. А он — будто ведет коня на водопой. И это наш Алибулат, которого, казалось, и бомбой не разбудишь…
— Вай, а я-то думаю, чего он целый день такой сонный. А он, оказывается, недосыпает.
— Ну, знаешь, или любовь, или сон — надо выбирать что-нибудь одно, — развел руками Байсунгур.
— У тебя только любовь на уме, — вдруг рассердилась Аминат.
— Ты что? — удивился Байсунгур и на всякий случай потянулся обнять жену.
— Не прикасайся ко мне! — взвизгнула Аминат. — Ненавижу ее.
— Кого ты ненавидишь? — начал заводиться и Байсунгур.
— Как будто не знаешь! Ее, у-у, рысьи глаза…
— Опять ты за старое, — вздохнул Байсунгур. — Сколько лет прошло! И все ведь твоя фантазия. Ничего же не было. И вообще, этому греху уже столько лет, сколько нашему Сурхаю!
