— Восемнадцать. Естественно, мне нельзя было и половины того, что я тогда выделывал. Но что с того? Если бы Калле останавливал меня — я бы послал его к черту. Но ему было по хуй. Да и таскаться к нему домой по-прежнему было в кайф. Был момент… Мы с ребятками погнали на первые наши трехдневные гастроли. Это больше напоминало алкотрип выходного дня, чем работу. А Калле остался дома: он уже работал в какой-то конторе, носил синюю робу и ящик с инструментами. В общем, когда я вернулся — в юношеской щетине по самые брови, с осветленными первый раз патлами и опухшим от пьянки лицом вчерашнего школьника, — с ним была Товэ. Стоило мне отойти от него на три дня — появилась эта девка.

— Красивая? — Майя, скорее, хотела предупредить приступ глубинной ревности, чем получить ответ. Саймон выбросил окурок, сплевывая.

— Не в моем вкусе. Слишком тощая, слишком ненастоящая. У этой… — он будто подбирал слова, но все равно произнес явно неприятное имя. — … Товэ кредитка была безлимитная. А еще надувные сиськи, слишком большие для ее худосочной задницы. И по колодцу на каждую руку, которые она все прятала в рукавах своих хиппанских прикидов. Может, она так маме его хотела понравиться?

— Что за колодцы?

Он хмыкнул, даже не пытаясь скрыть иронию.

— Обожаю незамутненность твою. Детка, колодец — это такая ни хера не заживающая рана на вене. Ворота, в который раз за разом пихается иголка. Но эту прекрасную деталь я рассмотрел потом. Как и бледный шрам на ее горле. Изначально она просто мне не понравилась. Но я с великой радостью спихнул на нее Калле. Товэ дала ему правила — и он поперся за ней, как крыса за дудочкой! Обними меня, Майя. Я подхожу к самому зыбкому месту в этой тухлой истории, и меня почти тошнит…

Она притянула его спину близко-близко к своей груди, прижимаясь губами к его пахнущему ветром и пылью затылку. Саймон продолжил.

— Они мутили два года. Два долгих года. О том, что Калле начал ширяться с ней за компанию, я узнал не сразу. Я проебал момент, когда его еще можно было взять за шкирку и натыкать носом в это дерьмо. Мне было, чем загрузиться, и сам я пробовал много чего — но не опиаты. Нет, нет и нет! Это вот, реально, путь на дно. Дерьмовое дерьмище! Но Калле в этом прямо себя нашел — куда только физика девалась. Когда Люкке узнала — они с Товэ уже пытались спрыгнуть на метадоновой программе. Мы тогда виделись не очень-то часто, но в нем появился какой-то незнакомый азарт. Да он носился, как одержимый. Он хотел жениться, завести с ней детей. Дружище, какие у вас могут быть дети? Мертвые, разве что… Говорил, что ее отец — какой-то медиамагнат, который чуть ли не отказался от этой своей дочурки, хотя и дает ей деньги… Все эти рассказы больше смахивали на бред. Я встал на сторону его семьи и пытался промывать ему мозги так, как умел. Однажды он даже попытался мне врезать, но тогда уже был слишком хилым для этого. И это было последней каплей.

— Ты перестал общаться с ним?

— Хуже… Я сказал все, что думал о его благоверной. Что она похожа на долбанного трансвестита, крашеного под блондинку, с заездами по эстетике семидесятых. Как-то так… Веришь, я не думал о том, насколько это может быть правдой. Она всегда казалась мне стремной, и какие-то мелкие детали постоянно наталкивали меня на мысль, что в прошлой жизни она ссала стоя. И этот шрам на шее… Она наплела ему что-то про келоидные рубцы после неудачной трахеостомии. В эту сказку мог поверить только тот, кто в слове «трахеостомия» понимает только ту часть, которая «трах». Ну или тот, кто хотел верить… «Люби ее, Калле. Сторчитесь вместе. Отъебитесь от меня», — этим я закончил, как сейчас помню. А через три дня Калле умер.

— От передозировки?

— Совершенно верно. Только я думаю, что дело не в метадоне, а в передозировке правды. И от осознания того, насколько его мозг усох от ширки. Его родители в транс впали, реально. А я не пошел на его похороны, потому что свалил в Англию сразу после того разговора. Ушел в запой, да. На выходе я узнал две неприятные вещи, одна из которых — Калле Улссона больше нет. Он тупо лег спать и не проснулся. Вторая круче…

— Товэ действительно ссала стоя?

Саймон кивнул.

— Люкке до сих пор уверена, что ее сын загнулся из-за прекрасной дамы — и я не разубеждаю ни ее, ни Хенрика. Накануне смерти их сын очень серьезно поскандалил с любимой, а сама Товэ стремительно слилась из нашей компании. Смылась в Амстер, по слухам. Кофешоп открыла на папины бабки, по тамошней моде. А я застрял в Лондоне, потому что записался на актерские курсы. Где-то через полгода Люкке прислала мне открытку с адресом их квартиры в Санта Круз де Тенерифе и просьбой приехать. С тех пор я бываю здесь — не слишком часто. Но каждый раз меня мучает один и тот же вопрос…

— … что случилось бы, если бы ты не сказал того, что сказал?

Хеллстрем рассмеялся, но от напряженных желваков его лицо казалось более жестким.

— Он сторчался бы в любом случае, даже на метадоне. Меня мает, случайно ли он упоролся. Как ни крути, он любил свою девку, какой бы она ни была. Его так поменяло за эти два года, что я перестал его узнавать…

— Люкке сказала, что ты был его близким другом.

— В любое время, кроме этих двух лет. Я его сторонился, я им брезговал. Нет ничего гаже, чем нахлобученный объебос на героине — не дай бог тебе знать, как это. Когда он умер, мне было почти все равно… Калле стал чем-то вроде иллюстрации в брошюре о вреде опиатов. Плоская картинка бездарного художника. Я уже давно не узнавал этого человека. Его никто тогда толком не знал, потому что он закупорился наглухо… Я хотел бы всплакнуть о нем, но я даже на его могиле не был. Такое вот я дерьмо. А его старики зовут меня сыном, хотя у меня бомбит каждый раз, когда я слышу это. И историю эту я вспоминать не люблю.

Майя подумала о сестре отца, медленно угасавшей от затяжной болезни. Вопреки протестам пастора Нордина, намекавшего на вполне успешную программу городских хосписов в Уппсале, мать Майи забрала ее к ним домой, чтобы последние месяцы или недели она провела в семье. Добрая Агнета превратилась в сонного демона, самым удобоваримой эмоцией которого стало безразличие. Рак тянул из нее жизнь, а опий, кажется, вынимал саму душу.

— Знаешь, моя тетя перед смертью стала невероятно заносчивой и совершенно разучилась врать. Она говорила и делала чудовищные вещи, а потом, как ребенок, прикрывалась какими-то нелепыми выдумками… Я почти ненавидела ее, хотя и понимала, что это влияние болей и морфина. Но в какой-то момент я перестала отличать, где она, а где ее болезнь. А может, они перестали отличаться? Мне долго было стыдно за свои чувства, хотя они были искренними. Может, даже заслуженными.

— Даже если ты придумала это только что, королевна… Мне все равно нравится думать, что ты меня понимаешь.

— Почему мы здесь, если тебе все напоминает о том, что лучше не вспоминать?

— Это был мой единственный шанс окунуть тебя в лето, не дожидаясь высокого сезона. Почти бесплатно. И да, хотел поделиться. Поговорить об этом с кем-то, кто никогда не знал Калле, Товэ и меня восемнадцатилетнего. С кем-то, кому насрать. Тебе же насрать, Майя? Или уже слишком до хера подробностей?