Ему хотелось принять риталин, чтобы быть уверенным в том, что все получится. Но он удержался. «Сегодня твой день, Майя», — пронеслось у него в голове. Просто увидеть, как ей хорошо под ним, даже если этот узел внутри не разрешится. Посмотреть в ее зеленовато-серые глаза, чтобы понять, насколько сильна эта чертова магия — увидеть, как зрачок прыгает, расширяясь, отжимая радужки и влажно поблескивая…

К черту.

Медленно вызревающий, но пока еще сырой текст он запишет и позже. Как и мелодию, слов для которой пока что не было, но он уже сейчас понимал, что будут. Грешник уже знал, откуда.

Еще через полчаса он расслабленно курил в потолок, не стесняясь собственной наготы и не обращая внимания на бормочущий телевизор. Майя почти дремала, уткнувшись в его подмышку, рассеянно выводя какие-то понятные ей одной узоры на коже его живота.

Говорить не хотелось. Не хотелось даже рассказывать, что стилист у него — мужик, притом, гетеро. Слишком здорово она завелась от этих своих невнятных фантазий.

В голове Саймона крутились все те же неловкие фразы на скрипучем английском:

Ему хотелось бы потерять интерес. Чтобы смотреть на Майю Нордин как на очередное тело в собственной постели. Но прямо сейчас он был буквально стреножен эмоциями.

Магия в сухом остатке. Вот чего бы Саймону не хотелось бы, так это чувств, растущих из таких вот эмоций.

Вопреки всему, он разлепил сухие и горькие от сигарет губы, склоняясь к ее волосам и выдыхая дым куда-то поверх.

— Майя… Ты, правда, не хочешь пройтись? Меня тошнит от долгого залипания в этих стенах, даже если вчера я говорил, что это не так.

— Просто пройтись? — сонно отозвалась она, спустя несколько долгих мгновений, заполненных только упругими толчками его почти что немого сердца там, в груди. — А потом?

— Могу проводить, — предложил он и тут же поспешно добавил: — Ну, ты можешь и остаться.

— Увы, завтра мне на работу.

— И?

— Придется проводить…

— Уверена?

— Симме… Не сыпь мне соль на рану.

Усмехнувшись, он затянулся снова.

Рана… Лучше и не скажешь.

Квартира, которую он не воспринимал никак, когда был пьян или обдолбан, или слегка ненавидел в моменты, когда отпускало, на самом деле принадлежала Микаэлю Полссону. Когда-то давно, в прошлой, наверное, жизни, он предложил ему переехать сюда, когда ему вздумалось заиметь отдельную комнату для звукозаписи. Со своей первой группой Саймон не зарабатывал ничего, кроме халявной выпивки у знакомых барменов, потому часто ночевал прямо на репетиционной точке. Иногда они заседали в таких клопушниках, что ему и отлить ночью было некуда сходить. Приходилось спускаться в ближайший бар, пропускать пару бокалов пива или слушать бесконечный треп очередного финна на заработках в Стокгольме. В его муниципалке уже тогда обреталась Трине, а Англия времен его бесшабашной юности вспоминалась со смутной тоской.

Чувствуя, как его внутренняя пустота медленно наполняется какой-то вязкой и темной влагой, Саймон хотел сбежать отсюда. Чтобы не видеть ни пафосный интерьер, ни собственное отражение в натяжном потолке. На эту рожу под небесно-голубым могавком он насмотрелся еще с утра, в парикмахерской.

А Майя продолжала тупить, нежно скользя губами по внутренней стороне его руки, расписанной татуировками. Сам виноват, нечего было будить в ней этого ласкового зверя… Саймон зажмурился, не позволяя себе поддаваться на ее невольную провокацию, хотя и очень хотелось. Вместо этого он уверенно взял девушку за подбородок, заставляя посмотреть в глаза и одновременно стараясь не вывернуть ей челюсть.

— Эй… Или мы съебываемся отсюда сейчас, или я не уверен, что тебе понравится продолжение этой игры.

Когда она послушалась, он не удивился. Но в сотый уже раз эта ее покорность показалась ему мучительно привлекательной. Он смотрел, как она натягивает джинсы на округлые ягодицы, как поправляет футболку. Смотрел, как странно она надевает свитер, ныряя в узкие рукава. В какой-то момент Саймон представил свой собственный взгляд, отсутствующий и пустой: ни единой связной мысли — одни только эмоции…

И ему стало не по себе.

Ясно как день, что от Майи Нордин ему нужно избавиться, и срочно. Но как же больно отрывать от себя!

— Симме, ты куда-то идешь или просто смотришь? — поинтересовалась она, улыбаясь ему из-под упавших на лицо волос. Улыбнувшись в ответ, он чувствовал себя гадом из гадов.

— Стриптиз наоборот — это тоже заводит. Куда тебе денег насовать, детка моя сладкая?

Коротким жестом она оттянула и без того широкий ворот свитера, демонстрируя тонкую бретельку бюстгальтера. В этот момент она была и смешной, и соблазнительной, и какой-то припадочно родной — такой, какой Хеллстрем и не ожидал ее видеть.

Вышло больно.

Эта девчонка влезла к нему под кожу без каких-либо усилий. Но под его вечно горячей расписной шкурой было ой, как мало свободного места — не продохнуть. Иногда ему самому — костлявому, неповоротливому, получеловеку-полукиборгу, — было в ней тесно.

Улыбка все еще змеилась на его губах, когда окончательно перестала отражаться в глазах.

Снаружи было не по-весеннему морозно, и ветер то и дело норовил ущипнуть, да побольнее. Саймон Хеллстрем поежился, но не передумал.

Держась за локоть Симме, обтянутый шипованной кожей очередной панковской куртки, Майя чувствовала себя крайне непривычно. С одной стороны, ее давненько не провожали домой из гостей: Петеру всегда было проще довести до метро или подкинуть на оплату такси. С другой — какое-то шестое чувство нашептывало ей, что игра окончена.

Игра окончена, и в дураках остались они оба.

Ей не хотелось верить в то, что он вернулся только затем, чтобы снова уйти — в синеющий остатками снега вечер, в накатывающую стремительно ночь. Но Майя Нордин чувствовала, что сегодня он не останется. Так же точно, как и то, что завтра он не позвонит. Быть может, стоило еще вчера демонстративно брызнуть телефоном о стену, выбивая из его стеклометаллического тельца последнюю искру заряда и тонкий пластик чужой сим-карты. Как дура, да…

Странно, но боли от этого не было. Только какая-то запоздалая досада: мысленно Майя перебирала варианты того, что могла сделать, но не сделала. Хотела сказать, но не сказала. Прижавшись теснее к его плечу, она спрятала зябнущую руку в кармане куртки Саймона. Чувствуя, как сплетаются их пальцы, она улыбнулась, понимая, что наутро получит обветренные, как у подростка, губы.

Он целовал ее каждые двести метров, больно вжимая в холодные стены и водостоки. Так, что сложно было не заподозрить прощание. Вечерний Седермальм был их подслеповатым и почти безучастным свидетелем.