— Это благодарность?

— Ага. Хочешь, я тебе ее на бумажке напишу? На память, с автографом…

— Пошел ты… — она беззлобно пихнула его в бок. В голосе Саймона отчетливо слышались сонно-ленивые нотки: эйфорическое брожение в сознании не могло перебить усталость тела. С поправкой на многодневный дефицит сна.

Риталин, алкоголь… Что она забыла из его персонального списка?

Открыв было рот, Майя собиралась спросить его, зачем он убивает свою молодость с такой беспечной жестокостью, но передумала почти мгновенно.

Всаживая ногти в мякоть ладони, для острастки.

Она примерно понимала, что может услышать в ответ. Портить момент, когда душа медленно возвращается в тело, разрушительным самокопанием ей хотелось меньше всего.

— Хочу спать, — констатировал Хеллстрем очевидный факт. — Но спать не хочу…

— Ты логичен, как задница, — не удержавшись на этот раз, Майя рассмеялась, тут же чувствуя, как его соленая ладонь перекрывает ей кислород: горячая кожа плотно прижалась к губам и даже деснам.

— Был бы крайне тебе признателен, засранка, если бы ты оторвала свой зад от моей постели и принесла мне выпить чего-то, что горит. И быстро…

Получив свободу от его рук, Майя сперва села, выпрямляя затекшую спину, а потом и встала, превращая расстояние между ними из ближней орбиты в безопасную дистанцию. Поправив трусики, она поинтересовалась:

— Может, тебе воды и синюю пилюльку?

— Что, прости? — он неотрывно следил за ее пальцами, скользнувшими вниз по бедру, будто бы и вправду теряя нить повествования. — Как ты сказала?

— Ну, для выхода из Матрицы… — фрекен Нордин прекрасно понимала, что шутка на грани фола вряд ли могла считаться удачной. — Аминазин, кажется… Где у тебя аптечка или что там?

Саймон расхохотался так неожиданно, что девушка испугалась. Этот сиплый смех был больше похож на лай.

— Аптечка… — выдал он, наконец, закашлявшись. — Мать твою, а… Аптечка!

Выдохнув, она нашла в себе силы повернуться к нему спиной, окунаясь в лунный свет и щедро разбавленный им полумрак. Там, у кухонного шкафа, из которого Майя Нордин вынула недопитую Саймоном бутылку джина, она почувствовала, как наваливается предательская слабость, заставляющая колени дрожать, а сердце — невпопад екать. Оперевшись о холодную столешницу, она глотнула жидкого огня из горлышка.

Надеясь, что кружение ледяных снежинок удовольствия в мозгу хоть немного замедлится.

Чувствуя, как повадки Саймона прорастают насквозь.

Облизав губы, она улыбнулась.

Вернувшись с бутылкой, она молча протянула ее Хеллстрему, испытывая желание просто наблюдать за тем, как он приложится, как мелькнет угол его кадыка. Пусть его еще немного размажет… Даже не присматриваясь, Майя знала, что высокий лоб и виски Саймона покрывает мелкая роса испарины.

Ей хотелось собрать эту влагу кончиками пальцев, но она сдержалась.

Еще больше ей хотелось снять трусы и выпить снова. С первым проблем не возникло: снова чувствуя на себе его пристальное внимание, Майя избавилась от лишней одежды, оставаясь абсолютно нагой. Но вот чтобы отнять у него джин, ей пришлось оседлать Хеллстрема, зажимая его бедра коленками.

— Почему бы тебе и этим дерьмом не поделиться? — кожа на его животе ничем не напоминала седло и была почти обжигающе горячей, но сидя вот так, поверх его временно расслабленного тела, она чувствовала себя более чем комфортно.

— Тебе и так дохуя всего досталось просто так, детка, — в его голосе сквозила меланхолия, и это было похоже на вызов. — Ты в прекрасной квартире, на огромной кровати и ты только что кончила. Не слишком жирно, нет?

— Ты забыл маленькую, но важную деталь, — Майя чуть качнулась, отбрасывая волосы назад и пытаясь удержать шаткое равновесие. Тело Саймона прилежно отзывалось на движение ее бедер, это чувствовали они оба. Уже через пару мгновений он придержал ее ягодицы знакомым властным жестом.

— Это какую? — помедлил Грешник, делая долгий глоток и уменьшая количество алкоголя в бутылке еще на порцию.

— Забыл вставить в это уравнение себя самого. Я в твоей прекрасной квартире, на твоей огромной кровати и кончила, потому что ты меня трахнул. А еще у меня твои синяки на ребрах — тоже зашибись.

— Я должен растрогаться и дать тебе выпить именно поэтому? — его широкая улыбка в темноте показалась ей устрашающе белой. — Детка, это аргумент шлюхи, которая давит на жалость. Будь выше этого, ты же сейчас…

Прекрасно зная, чем он закончит фразу, Майя не стала дожидаться финала. Она просто приложила его собственным лбом аккурат в то место, где проступали розоватые очертания свежего шрама. Ей было больно, но ему — больнее.

Потому что она — сверху.

Теперь ей хотелось проверить собственные границы допустимого.

Его почти удивленный выдох пришелся прямо в ее ухо. Чуть приподнявшись, Майя прижалась губами к его виску, чувствуя, как кровь снова пульсирует пониже пупка.

— Симме… Я не из тех шлюх, что давят на жалость. Я найду твое слабое место — и надавлю на него.

— Валяй.

— Кто знает, может, сегодня я провожу с тобой время в последний раз?

— Да что ты?

— Ну, а вдруг? Если хочешь — я спущу в унитаз твою сим-карту или телефон разобью, чтобы ты не думал…

Он рассмеялся, на этот раз почти беззвучно.

— Ложись спать, истеричка. Или я трахну тебя еще раз, если хочешь.

— Саймон!

— Я сказал, — он пожал плечами, закладывая руки за голову. — Решать тебе.

Ей хотелось бы встать и уйти, просто брызнув осколками айфона ему под ноги. Красиво и глупо, как все эти фантастические дамочки в женских романах, которым так легко удается решительно все. Но расстаться с Симме Хеллстремом добровольно было выше ее сил. Особенно теперь, когда Майя чувствовала его пульс под пальцами и влажность между собственных ног. За последние несколько дней она будто сменила кожу, оттого его никуда не девшаяся власть над ней стала почти безграничной. С химией или без нее — не имело значения.

Осознание этого стало очередным болезненным открытием последней недели.

Вот и все твои границы, дорогуша.

На мгновение смежив веки, Майя подумала о собственной неадекватности в этот момент.

О том, что надо бы прекратить то, что действительно смахивает не то на истерику, не то на бэд-трип незадачливого новичка.

О том, что она не способна оставить эту игру по собственной воле — проще перестать дышать или остановить собственное сердце.

Или это ее собственный вариант психомазохизма — методично лишать себя удовольствия. Нет. Скорее, последнего стимула цепляться за жизнь.

Она так любовно планировала свой суицид, так долго рассматривала его как единственный выход из множества ситуаций, что теперь, казалось, научилась лавировать между желанием жить и стремлением умереть. Эти эмоциональные качели были легкими — как те, на которых они с Бригиттой катались в детстве. И оттого ненадежными. В любой момент можно было сорваться, оставшись на одной из сторон двумерного бытия Майи Нордин.