После этого Эпов велел привести Мочуллу.

Допрашивал он полукровку спокойно, без угроз.

— Я отвечал только за свой участок, — сказал пленный. — Остального мне знать не полагалось. Мы должны были отрезать вас от связи. Между своими участками они общались сами. Меня это не касалось.

— Обоз куда перенаправят?

— Знаю только, что хотят увести на китайскую сторону. А куда именно и когда, того не ведаю. Не мое это дело. Все, что знал, уже сказал.

Сеть и вправду была разбита на части грамотно. Каждая группа знала лишь свою задачу. Провалится одна, остальные продолжат работу.

Мы нащупали лишь один узелок, а сколько их оставалось и где они действуют, пока никто не понимал.

Эпов распорядился отправить Мочуллу в лазарет к Балохину, а после лечения держать под охраной. Потом занялся нами.

Леонов оставался в Козловской. Ему дали небольшой конвой и приказали вернуться к избушке, где мы взяли лже-телеграфистов, собрать все, что там осталось: провода со столбов, инструменты, бумаги, ящики и прочее оборудование.

Нас с Рыжим Эпов отправлял в Лончаково. Мы должны были лично передать Овсянникову бумаги и приказ: перекрыть пути между Козловской, Лончаково и Венюково, проверить реку и сухопутные ответвления, усилить пикеты и секреты, задерживать подозрительных лиц до выяснения, а казаков держать готовыми выступить в любой момент по приказу.

Главное Петр Петрович проговорил отдельно:

— Ни при каких обстоятельствах не допустить перехода через границу.

Он посмотрел на нас обоих.

— Я постараюсь предупредить пограничных комиссаров на китайской стороне. Противник явно хочет, чтобы наши в погоне полезли на их берег. Если там еще и китайские части подтягивают так же умело, как нас, одной искры хватит. По всему видать, телеграфные умельцы именно этого и добиваются.

Пока писарь готовил бумаги, нас с Рыжим отправили в гостевой дом позавтракать.

Мы ели молча. Рыжий все еще не отошел. Ложка у него то и дело замирала над миской. Разговор с Мочуллой зацепил его сильнее, чем он пытался это показать.

— Ты чего закипел, Сема? — спросил я.

Он отодвинул миску и несколько секунд смотрел в стол.

— Видели мы уже таких, Андрей. Я про Мочуллу. Такой не остановится. Жалости в нем ни на грош.

— То, что с ним случилось, вины его не отменяет. И откуда ненависть взялась, я понимаю.

— Ты слишком часто пытаешься в противнике человека найти, Андрей.

— А иначе как понять, чего от него ожидать?

— Ты, Андрей, на службе. Казаку врага жалеть не гоже, коли тот против нас злоумышляет. Если паскуда смерть заслужила, чего с ней разговоры разговаривать?

— Я не про жалость, Семен. Без разбирательства мы так каждого встречного в петлю отправим.

Он стиснул челюсти и заиграл желваками.

— А я про другое. Как только слабину даем, наружу лезут всякие Лапшины, Домбровские, теперь вот Мочулла. А потом честному казаку под пули лезть да все это расхлебывать.

— В одном ты прав: слабину давать нельзя. Только понимать врага и жалеть его не одно и то же. Спор у нас с тобой, друг, пустой выходит.

Дверь приоткрылась.

— Бумаги готовы. И кони тоже, — сказал дежурный.

Мы сразу поднялись, накинули полушубки и вышли к правлению. До Лончаково добрались к полудню.

В кабинете Глеба Маркеловича, кроме него, были крестный и Албазов. Я передал пакет из Козловской. Овсянников проверил печати, прочитал все внимательно, вернулся к первой странице и только потом поднял голову. По лицу было видно: новости были очень не ко времени.

— Твою ж бога душу. Вчера нарочный уже привез письменное подтверждение: обоз идет измененным маршрутом. Сегодня он прошел через нас. Часа три назад ушел по реке на Венюково.

Я переглянулся с Рыжим.

— Не успели задержать?

— Да куда там. Со связью такая катавасия, что каждое распоряжение приходится проверять по нескольку раз. Партия небольшая, три подводы, потому и сопровождение запросили обычное. Думали, хватит.

Крестный нахмурился.

— Они ведь к нам не по реке пришли?

— Нет. Со стороны телеграфного тракта. Здесь их вывели на лед и после проверки бумаг отправили на Венюково.

Овсянников крикнул дежурного и велел поднимать реестровых и приготовительный разряд.

Я уже понимал, к чему все идет.

— Значит, ударить по обозу хотят возле Венюково. Чтобы тамошние казаки в погоне полезли на китайскую сторону.

Глеб Маркелович кивнул.

— Именно. Провокацию готовят, собаки. Ударят крепко, чтобы нашим выбора не оставить. А потом выясняй, кто первым границу нарушил.

Я посмотрел на бумаги.

— Тогда почему обоз сразу не пустили мимо Лончаково?

Овсянников коротко выругался.

— Так и собирались. Возничие говорили, что должны были идти другой дорогой. Только метель ее перемела наглухо. Пришлось сворачивать к реке возле нашей станицы.

Он резко поднялся.

— Все, хорош! Через полчаса выдвигаемся. Если свезет, перехватим на подходе к Венюково.

На площади все завертелось разом: хлопали двери правления, разносились команды, ржали лошади. Часть казаков Овсянников оставил перекрыть входы и выходы из станицы. Степан Анисимович с Албазовым проверили и усилили пикеты с секретами. Отдельный разъезд ушел к старой гати навстречу козловским. В передовой отряд вошли десяток Албазова и десяток кубанцев, среди них Рыжий.

Приготовительный разряд с Гордеевым остался в Лончаково: держать подходы со стороны Гнилого лога и следить за китайским поселком у Кубанской улицы. Только нашу пятерку, что ездила в Хабаровку, придали к основному отряду.

Меня Овсянников с Мельниковым определил в тыловое охранение. Наша пятерка должна была следить за тылом и дальними флангами.

Я успел сбегать домой, оседлал Беркута, проверил подпругу, взял запас патронов и вернулся на площадь. Овсянников сидел на своем коне, крестный на Абреке. Я взял берданку. «Ли-Метфорд» на морозе капризничал, а сейчас мне нужна была надежность.

Перед выездом Глеб Маркелович еще раз напомнил:

— На тонкий лед не лезем. Границу не переходим. Стрелять только в крайнем случае. Постараемся взять живьем, а там как Бог даст.

Свежий снег на Уссури почти замел след обоза. Местами он читался хорошо, потом пропадал на десятки саженей и снова проступал между торосами.

Примерно через час Албазов, шедший в авангарде, осадил коня рядом с Овсянниковым.

— След свежий. Обоз впереди.

Гнать быстрее было нельзя. Замерзшая Уссури вовсе не походила на гладкую дорогу. Лед местами громоздился торосами, между острыми гребнями лежали снежные надувы и пустоты. Лошади скользили и спотыкались. Переломать животным ноги было проще пареной репы.

Еще через час с лишним, уже возле Венюково, сквозь метель проступили темные пятна. Сначала просто тени. Потом я разглядел сани.

— Стой! — гаркнул Албазов.

Ответом стали выстрелы с китайского берега. Первые пули прошли над санями и защелкали по торосам. Лошади заметались. Конвойные закричали, пытаясь одновременно удержать обоз и понять, откуда стреляют.

Из белой круговерти на лед высыпали хунхузы. Человек сорок, не меньше. Они не перли толпой, а двигались короткими перебежками, прятались за торосами, охватывая обоз полукольцом.

Конвой растерялся лишь на миг, но быстро пришел в себя. Казаки спешивались и уводили лошадей к нашему берегу. Я передал повод Беркута одному из казаков, собиравших коней за снежным валом, и побежал к Мельникову.

Мы залегли за здоровым торосом и открыли огонь.

Нам тоже доставалось. То и дело осыпало ледяной крошкой от попавшей рядом пули. Хунхузы действовали слаженно, на обычных разбойников это было не похоже.

Они не ломились вперед и не сбивались кучей. Одна группа держала нас под огнем, другая уже тянула три подводы к маньчжурскому берегу. Противник знал реку, знал, где лед ровнее и где можно быстро пройти между торосами. Несколько человек с санями почти добрались до противоположной кромки.