Мороз не отпускал и к полудню. После обеда я отправился к обозным проверить свои покупки, чтобы в суматохе сборов их не забыть. Возвращаясь, прошел мимо помещения, отведенного писарям сводного отряда.

У крыльца курили двое: козловский окружной писарь, прибывший вместе с Эповым, и незнакомый казакевичевский урядник. Говорили они негромко, но последние слова я расслышал.

— Выходит, напрасно весь отряд задержали, — сказал урядник.

— В том-то и дело, — ответил писарь. — Гленовская никакого известия о снятии парома не отправляла.

Я замедлил шаг.

Козловский писарь заметил меня.

— Ты чего тут уши греешь, Громов?

— К своим возвращаюсь. А что, паром всё-таки действует?

— Пока действует. Аникин с Эповым сразу запрос послали. Гленовские ответили: шуга идёт, забереги растут, но конные команды ещё пропустят.

— А почему тогда отменили выход?

Писарь затянулся и недовольно посмотрел на папиросу.

— Вот почтово-телеграфное отделение теперь разбирается. Утром одновременно принимали несколько сообщений о ледоставе. Видать, при переписке на чистовой бланк чужой текст присоединили к заголовку депеши из Гленовской.

— И весь сводный отряд из-за этого оставили в Хабаровке?

— А что должен был сделать Аникин? Повести сотню людей с конями и подводами, чтобы потом всем застрять на берегу на несколько дней?

— Значит, завтра выступим?

Казакевичевский урядник бросил окурок.

— Если нового приказа не будет, то выступим.

— Понял.

К вечеру весь сводный отряд построили снова.

— Завтра на рассвете выступаем по прежнему маршруту. Подъём затемно. Порядок движения остаётся прежним. Разойтись.

В голове колонны шли казакевичевские. Козловский округ занимал середину и прикрывал общий обоз. Платоно-александровские составляли тыловое охранение. Передовой и боковые дозоры набрали из казаков разных команд.

Семена по распоряжению Овсянникова посадили на подводу, чем Рыжий остался недоволен.

Первые вёрсты шли только шагом, чтобы лошади постепенно разогрелись. Острые шипы зимних подков цеплялись за промёрзшую землю. Возле обледенелых мостков и крутых спусков спешивались, брали коней под уздцы и проводили по одному.

До Казакевичевой добрались к вечеру.

Здесь сводный отряд начал расходиться в обратном порядке. Казакевичевские оставались дома. Аникин передал дальнейшее руководство Эпову. Утром колонна заметно уменьшилась. К Гленовской подошли на следующий день, заночевали, а еще через перегон встали перед Хорской переправой. Тут мы увидели, насколько правдоподобно звучала та телеграмма. По Хору густо шла шуга. Вдоль берегов наросли широкие забереги, возле причала паромщики ломали молодой лед шестами и баграми.

Старший паромщик встретил Эпова у причала.

— Пропустим, Пётр Петрович, только поспешать надо. Ночью опять мороз обещают. Если шуга станет гуще, канат не сдюжит.

Людей, коней и подводы переправляли небольшими партиями. Обледеневший настил посыпали песком и золой. Лошади беспокоились, всхрапывали и пятились, когда льдины начинали шуршать о борт. Их заводили на паром под уздцы, а самым норовистым прикрывали глаза.

Когда паром вновь ткнулся в берег, старший паромщик покачал головой:

— Всё, Пётр Петрович. Ещё раз пустыми сходим — и снимаем канат. До весны переправы не будет.

Выходило, ошибочная депеша опередила события всего на два дня. Неудивительно, что в Хабаровке ее приняли за настоящую.

На остановках лошадей осматривали особенно тщательно, чистили копыта от набившегося льда, подпруги немного отпускали. Разгорячённых коней не оставляли на ветру: сперва водили шагом, потом растирали соломой и лишь после этого заводили под навес и укрывали попоной.

В Венюковой мы снова встали на постой у Архиповых, теперь уже с Рыжим. Здесь от колонны отделились местные казаки и их подводы. Братья осмотрели простреленную флягу, выслушали рассказ Семена и покачали головами, но допытываться не стали. К тому времени до Венюковой уже дошла официальная версия случившегося.

Утром в путь вышли козловские, лончаковские и платоно-александровские. Мороз крепчал, но до Лончаково мы добрались без происшествий.

На площади состоялась последняя общая поверка. Лончаковских распустили, а платоно-александровская команда после короткого отдыха должна была идти дальше с козловскими и заночевать у них, чтобы с утра продолжить путь.

Только здесь Поправко пришёл проститься.

— Помощь нужна? — спросил он, оглядев нас. — Деньги, лекарь?

— Благодарствую, — ответил я. — Справимся.

Он кивнул.

— Тогда давайте прощаться, приезжайте в Платоно-Александровскую. Дом знаете. Екатерина Ивановна и дети вам обоим рады будут.

— Приедем непременно, — пообещал я.

Поправко протянул Семёну руку.

— Ребро береги, Бирюков!

— Постараюсь.

— Не постарайся, а береги. Второй фляги у тебя может не оказаться в нужный момент!

Платоно-александровские выстроились у выезда. Сухотин отдал команду, и они тронулись дальше. Поправко ещё раз махнул нам рукой и занял своё место в строю.

Козловские ушли следом, увозя окружной обоз. Эпов простился с Овсянниковым на площади и вместе со своими людьми направился к Козловской.

Так сводный отряд, вошедший несколько дней назад в Хабаровку единой колонной, постепенно разошёлся по своим станицам.

После поверки Овсянников велел Семену немедленно показаться Юдинцеву. Рыжий, однако, все равно увязался за мной.

Уже возле куреня бабы Серафимы он спросил:

— Андрюха, я так и не понял. Что там за путаница вышла с той телеграммой?

— Насколько я понял, при переписке спутали два сообщения: к чужому тексту приписали Гленовскую и ее исходящий знак.

— А вечерняя депеша из Гленовской под каким знаком пришла?

— Да откуда ж мне знать, Семён? Не я же в телеграфе сижу и ключом бью.

Семён задумался.

— Вот это бы проверить. Больно странно! Текст перепутать можно, но если у обеих депеш один знак…

Ответить я не успел. Калитка распахнулась, и на крыльцо встречать меня вышла Саша.

— Ну все, мне, похоже, пора к Юдинцеву. Завтра свидимся, — попрощался Семен и зашагал к дому фельдшера.

Саша несколько мгновений стояла на крыльце, глядя на меня, потом спустилась и остановилась рядом.

— Вернулся, слава Богу, — тихо сказала она.

— Как видишь.

Саша оглядела меня с головы до ног. Сначала задержала взгляд на медали, потом перевела его на шашку.

— Поздравляю с наградой, Андрей. И шашка какая красивая, — улыбнулась Саша.

— Благодарствую.

— А Семен куда так спешит?

— К Юдинцеву. Ребро ему знатно помяло, да бок рассекло малость.

— Как же так?

— Ничего серьезного. Ушиб, быстро заживет.

Она взяла мою руку.

— Ты хоть ненадолго теперь останешься?

— Буду стараться.

— Опять «стараться», — вздохнула Саша. — Только это от тебя и слышу.

— Сашенька! — Донесся из дома голос бабы Серафимы, — ты там Андрея до весны на морозе держать собралась? В дом давай веди! Чай, не май месяц!

— Идем уже, — улыбнулась Саша.

В доме было натоплено. Пахло печеной тыквой и хлебом. Баба Серафима сидела у печи и вязала шерстяной чулок. Увидев меня, отложила спицы и перекрестилась.

— Ну вот и вернулся. Иди, садись к теплу, погрейся хоть с дороги. Сашка сейчас поесть подаст.

— Благодарствую, баба Серафима.

Саша поставила на стол миску горячей тыквенной каши с медом, хлеб и кружку узвара. Пока я ел, она устроилась напротив. Все поглядывала на медаль, но расспрашивать не спешила.

— Саша, — сказал я, отодвигая опустевшую миску. — Нам бы еще одно дело надо решить. Рождественский пост уже не за горами.

— Какое?

— Венчание, какое ж еще, — улыбнулся я.

Она опустила глаза. Баба Серафима перестала шелестеть спицами, но сделала вид, будто разговор ее не касается.