Саша убрала покупки, затем принесла из соседней комнаты два туго скатанных свертка.

— Вот. Два комплекта готовы.

Внутри лежали просторные белые рубахи с капюшонами и такие же штаны. На локтях и коленях ткань была усилена вторым слоем, пуговицы прикрыты материей, чтобы не цеплялись.

— Капюшон глубже сделала, — объяснила Саша. — И прорези под ремень оставила. Ты же все равно оружие поверх носить будешь.

Я скатал оба комплекта и уложил в мешок.

— Утром уходим к Козловской.

— Надолго?

— Не знаю. Может, на несколько дней.

Она проводила меня до двери. На крыльце мы еще раз обнялись. Саша тихо сказала:

— Возвращайся скорее. А с кольцом разберемся и без Хабаровки.

Домой я вернулся к ужину. Пелагея Александровна выставила на стол большой круглик с рыбой.

Никитишна, завидев меня, поднялась и обняла так, будто мы целый год не виделись.

Олег, не дожидаясь, пока я сниму полушубок, с порога принялся расхваливать печь в моем доме. Уже дважды хорошенько протопил ее, предварительно замазав трещины возле топки.

— Ну что, жених, снимай справу. — тётя Поля улыбнулась, — пора бы ее в порядок привести, а то от тебя дорогой больно разит. Скоро жена будет обихаживать, а пока уж тетка приглядит.

Я переоделся в домашние штаны и рубаху, перекрестился на образа и присел подле Степана Анисимовича.

— Аркадий как? — спросил крестный.

— Все хорошо. Работы много. Велел поклон передать. — Я достал из ранца кисет с китайским табаком и передал крестному.

Крестный развязал кисет, понюхал табак и довольно хмыкнул.

— Значит, не забыл еще, какой я курю.

Он отсыпал немного в трубку и убрал кисет во внутренний карман.

— Стало быть, сопровождать будете Федора Матвеевича.

— Угу. Столбы осматривать станем, изоляторы проверять.

— И только?

— Вы же приказ сами видели.

Степан Анисимович раскурил трубку, выпустил дым и некоторое время смотрел на меня сквозь него.

— Ох, Андрей, Андрей, воробей! Я много чего вижу. И то, что между строк не написано, иной раз тоже примечаю.

Я промолчал.

Крестный поднялся, вышел в сени и вернулся с двумя плоскими овальными рамами, переплетенными сыромятными ремешками. К каждой были привязаны носковые петли и длинные ремни.

— На, держи.

— Снегоступы?

— Гольдские, легкие и дюже крепкие. Мне старый Ульма еще осенью выменял. По насту на них хуже, чем на лыжах, зато в рыхлом снегу не провалишься.

Я взвесил их в руке. Пара почти ничего не весила.

Для поездки по тракту снегоступы были ни к чему. Значит, крестный и без расспросов понял, что с дороги нам придется уходить в тайгу.

— Спасибо.

— Благодарить станешь, когда назад вернешься. Ремни перед выходом салом натри, иначе задубеют.

Я улыбнулся.

Перед сном Олег рассказал, что хочет сам сработать для моего дома пару табуретов, а если выйдут ладными, то и шкаф для Сашиных снадобий. С меня требовалось помочь с деревом, а потом сделать вместе десяток табуретов на продажу. Под конец он еще заговорил про охоту с луком, но я уже засыпал. Может, последнее мне и вовсе приснилось.

Утром мы с Семеном явились к конюшне раньше назначенного времени, подготовили сани и запрягли пару кобыл. Потом дошли до правления и встретили на крыльце Федора Матвеевича.

Первым делом он проверил батареи, оставленные на ночь в тепле. Потом мы зашли в кабинет Овсянникова. Атаман уже разбирал с Парамоном какие-то бумаги.

Поприветствовав нас, он обратился к Леонову:

— Линейная избушка перед Козловской давно пустует. Крыша цела, печь прошлой зимой работала. Ключ спросите у атамана Эпова.

— Сперва осмотрим снаружи, — ответил Федор Матвеевич. — Если подойдет, тогда обратимся и за ключом.

Овсянников передал ему бумаги.

— Все. Ступайте.

Семен сел на облучок и взял вожжи. Федор Матвеевич устроился возле ящиков, я забрался сзади и подтянул полог.

— Поехали, — сказал Рыжий и тронул лошадей.

За дугой коротко звякнул колокольчик. Сани покатили к Козловской. Вдоль зимнего тракта тянулась телеграфная линия, и где-то на ней супостат по-прежнему передавал свои распоряжения, играя в непонятную нам игру.

Козловская показалась после полудня. Сначала из-за березняка выглянул церковный купол, потом стал виден сизый печной дым, и наконец крыши куреней, занесенные снегом. Сани шли тяжело: за последние сутки колею хорошо так занесло.

Телеграфная линия тянулась вдоль тракта. Одни столбы заметно накренились, другие, наоборот, выглядели так, будто их совсем недавно выправляли.

Федор Матвеевич сидел впереди, натянув воротник. На дорогу почти не смотрел, зато каждый столб провожал взглядом. И возле одного попросил было придержать лошадей, после чего выбрался из саней, обошел опору и задрал голову.

— Провисание небольшое, — сказал он. — А крепление свежее.

— Ремонтировали? — спросил я.

— Может и так.

Он еще немного постоял, разглядывая изоляторы, и вернулся в сани.

В Козловской первым делом направились в правление. Ящики с батареями и приборами занесли и передали под присмотр дежурного. Пока Леонов сверял бумаги, о нас уже успели доложить Петру Петровичу Эпову.

Окружной атаман оказался на месте и почти сразу принял нас в кабинете, куда Леонов вошел первым.

— Старший телеграфист Леонов. Прикомандирован для внеочередной проверки линии.

Мы с Семеном зашли следом. Петр Петрович нас узнал, поздоровался и велел садиться.

Эпов прочел сопроводительную, потом приказ.

— До вас уже такие же ремонтники приезжали.

Леонов поднял глаза.

— Откуда?

— По бумагам они из Камня-Рыболова были.

— Что делали?

— Столбы осматривали, провода, аппарат на почтовой станции. Только связь после них лучше не стала.

— Когда приезжали?

Эпов ответил, и Леонов сделал пометку для себя.

— По самой линии что-нибудь необычное замечали, Петр Петрович?

Окружной атаман усмехнулся.

— Да уж почитай месяц с этим телеграфом непонятно, что творится. Один арест Овсянникова чего стоит. То прикажут подводы держать на западной дороге, то через час отменят. А письменных распоряжений нет. Потом из Хабаровки пришло предписание: без письменного подтверждения ничего не исполнять. Ну, про это вы, думаю, знаете не хуже меня.

Он посмотрел на нас с Семеном.

— Благодаря вам, братцы, с вашим атаманом Овсянниковым хотя бы все решилось благополучно. А то мы уже собирались его в Камень-Рыболов отправлять.

Эпов еще раз просмотрел приказ, вызвал дежурного и распорядился оказать нашей группе содействие.

Нам выдали ключ от избушки на линии, керосин, свечи, небольшой моток провода и несколько кусков изоляции, оставшихся после прежних ремонтников.

— Избушка перед станицей, у третьего перегона, — Петр Петрович ткнул пальцем в карту. — Раньше там линейные служители ночевали. Теперь держим на случай ремонта, иногда дозорных ставим. Печь цела, дрова обычно имеются, но запас небольшой.

На том и разошлись.

До избушки добирались почти три часа. Несколько раз приходилось слезать и расчищать занесенную колею. К вечеру еще и ветер усилился, что дела наши не ускоряло.

Изба стояла в стороне от дороги, за остатками старого частокола. Небольшая, потемневшая от времени, с низкой дверью и единственным окном. Вокруг росли березы и молодые ели. С тракта ее и летом не сразу приметишь, а теперь среди снега и серых стволов она почти терялась. Телеграфные столбы проходили шагах в сорока.

Замок поддался не сразу. Внутри намерз лед, да и железо, похоже, прихватило ржавчиной. Рыжий грел замок лучиной, я ковырял ножом, Леонов терпеливо стоял рядом и только напоминал, чтобы Бирюков не сломал ключ.

Наконец дверь распахнулась. На полу лежал старый лапник. В печи сохранилась зола, рядом была сложена вязанка дров. На столе стояла керосиновая лампа, вдоль стен — три лавки с тюфяками.