К бумагам добавили деньги на подводы и ночлег.

Дядя дважды проверил список.

— Самим без нужды ничего не передавать.

Он посмотрел на Семена.

— Записи вести в двух экземплярах. Если почуете, что вас могут взять, рабочие журналы и условные отметки уничтожить.

Позже дядя принес телеграмму, поступившую почти сразу после восстановления связи.

Сообщение выглядело обыкновенно. Ремонтной партии предписывалось изменить место встречи и направить подводы на другой участок. Внизу значилось: распоряжение из Камня-Рыболова.

Семен прочел и нахмурился.

— Тут все по форме.

— В том и беда, — ответил дядя. — Эта ремонтная партия еще даже из Хабаровки не вышла.

Он сложил телеграмму и убрал в папку.

— Нам нужно, чтобы они продолжали посылать свои распоряжения. Здесь все передачи будут проверяться. А завтра нарочные уйдут по станицам с приказом: никаких распоряжений, пришедших только по телеграфу, не исполнять без письменного подтверждения.

До отбоя оставалось меньше часа. Федор Матвеевич забрал батареи с собой.

— Застудите раствор, утром получите два ящика бесполезного железа, — пояснил он. — В дороге приборы беречь нужно.

— Больше, чем себя? — спросил Семен.

— А ты сам, как думаешь? Мертвый телеграфист ничего не передаст и не примет.

Мы попрощались с Федором Матвеевичем и вернулись в казарму. Снаряжение уложили возле нар. Моренченко уже дрых на своем месте. После почти бессонной ночи мне казалось, что усну сразу, но сон не шел. В голове вперемешку стучали телеграфные знаки.

Семен заворочался рядом.

— Не спишь?

— Не сплю.

— Я все думаю. Раз приказ пришел из Камня-Рыболова, значит, там их человек сидит?

— Или кто-то очень хочет, чтобы мы именно так подумали.

— Тоже верно. Ладно, Андрюха, на месте разберемся, кто там и что по Морзе стучит, правда и нам этому еще учиться и учиться.

Он вскоре засопел. Я еще немного поглядел в темный потолок и тоже уснул.

Разбудили нас до подъема. Во дворе уже стояли сани. Моренченко устраивал под дугой купленный на рынке колокольчик и ругался на лошадь, которая все тянулась мордой к его рукаву.

— Нечего, — говорил он ей. — Я сам не завтракал. Вот довезем начальство, тогда обоим чего-нибудь дадут.

— Какое еще начальство? — спросил Рыжий, забираясь в сани.

— Тебя, Сема. Кто же еще станет под тулупом сидеть, пока я вожжи держу?

— Здорово ночевал, Саня. — Я подошел и пожал ему руку.

— Слава Богу, Андрей. Ну что вас вчера так долго при штабе мурыжили?

— Да ничего особенного. Больше по бумагам. Телеграфиста вот до Козловской сопровождаем, по ремонтным делам. Нас с Семеном к нему приставили. Так что в санях придется место оставить еще под приборы и инструмент.

— Коль надо, сделаем.

Федор Матвеевич устроился у переднего борта. Ящики уложили посередине на солому, обвязали веревкой и прикрыли войлоком. Мы с Семеном сели по бокам, чтобы на ухабах их не било о борта. Батареи накрыли старыми тулупами, которые Леонов принес с собой.

Из Хабаровки выезжали на рассвете. На улицах еще горели редкие фонари. У постоялого двора разгружали обоз, от лошадей валил пар. За последними домами дорога сразу стала белой и пустой.

Ночью снег не шел. Полозья легко скользили по накатанному тракту. Телеграфные столбы тянулись справа от дороги, то подходя почти вплотную, то уходя за кустарник. Федор Матвеевич поглядывал на них чаще, чем вперед.

— Что высматриваете? — спросил Моренченко.

— Изоляторы.

После этого Саня несколько верст молчал, а потом и сам начал поглядывать на столбы. Возле одного даже придержал лошадей.

— Этот кривой.

— Столб кривой, линия исправна, — отозвался Леонов.

— А я уж думал, глаз набил.

К полудню небо затянуло, с Амура подул ветер, и погнал снег по дороге. Мы дважды останавливались на станциях, заносили батарейный ящик в тепло. Федор Матвеевич сам проверял войлок и крышку, и только потом разрешал выносить его обратно.

Путь до Лончаково теперь виделся иначе. Каждый поворот линии, каждая избушка у тракта и любой след, уходящий к столбам, мог что-то да значить. Один раз заметили свежую колею, свернувшую с дороги.

— Может, проверить? — спросил Семен.

Федор Матвеевич даже головы не повернул.

— Пока у нас бумаги на осмотр линии, а не всех дорог в крае.

К Лончаково подъехали через двое суток, заночевав по пути на знакомых постоялых домах. Над крышами висел печной дым, у правления горели два фонаря.

Моренченко натянул вожжи.

Федор Матвеевич велел занести ящики в сени и только после этого вошел в правление.

Овсянников уже вернулся. Он сидел за столом в застегнутом мундире, будто ни задержания, ни допросов, ни всей телеграфной неразберихи не было. У окна стоял крестный. Степан Анисимович поздоровался с нами кивком и снова повернулся к атаману.

— Наконец-то, — сказал Овсянников. — Вас еще два дня назад ждали. Я уж решил, что в Хабаровке вас в штаб определили.

— Ждали бумаги и распоряжения по дальнейшей службе, — ответил я.

— Показывай.

Я передал ему пакет. Овсянников проверил печать, разрезал край ножом и прочитал сначала сопроводительное письмо, затем отдельный приказ. Крестный подошел ближе.

— «До особого распоряжения приказы, полученные по телеграфу, исполнению не подлежат, — прочел атаман вслух. — Все служебные распоряжения принимать только в письменном виде, за подписью уполномоченного лица и с доставкой нарочным».

Он отложил лист.

— Значит, телеграф теперь только для красоты?

— Сообщения принимать можно, — сказал Федор Матвеевич. — Исполнять нельзя, пока не придет подтверждение на бумаге.

— Хорошо придумано. Телеграф ради скорости ставили, а теперь возле него еще и вестового ждать будем.

— Это временно.

Овсянников взял следующий документ. В нем значилось, что старший телеграфист Леонов направлен для внеочередной проверки тракта, а Андрей Громов и Семен Бирюков поступают в его сопровождение. Атаман прочитал наши имена и передал бумагу крестному.

— Тут все ясно. Осмотр столбов, изоляторов и линейных избушек. Подводы и ночлег предоставлять по требованию. Начнете с участка в сторону Козловской.

— Так точно.

— Сегодня уже поздно. Федора Матвеевича определим в гостевой дом. Вас двоих с утра жду здесь.

Пока Леонова устраивали, я отправился к Саше: надо было успокоить ее и наконец отдать покупки из Хабаровки.

До куреня бабы Серафимы добежал быстро. В окнах горел свет. Едва успел постучать, дверь распахнулась. Саша остановилась на пороге, потом шагнула ко мне и крепко обняла.

— Ты опять задержался? Обещал еще два дня назад вернуться.

— Бумаги, Саш…

Она отстранилась и внимательно меня осмотрела.

— Опять хитришь.

— Почему сразу хитрю?

— Потому что руки вон побиты и царапина на лице.

Я рассмеялся и протянул ей холщовый мешок, который она дала мне перед отъездом.

— Держи. Ткань на парочку, подкладка, тесьма, крючки, пуговицы, нитки, кружево. Отдельно белая ткань на фату, восковые цветы: белые и один красный. Для перевязочных комплектов тоже все взял, с запасом.

Саша потянула мешок в комнату и стала выкладывать свертки на стол. Светлую материю приложила к своему образцу, проверила подкладку, пересчитала катушки и крючки, осторожно развернула ткань на фату.

Темно-вишневый платок я оставил напоследок.

— Ну что, получилось выбрать то, что нужно?

Она накинула платок на плечи и посмотрела на себя в маленькое зеркало.

— Получилось! Очень красивый.

Серебряную застежку в виде двух переплетенных веточек Саша долго рассматривала, потом приколола к платку.

— Спасибо.

— Я еще кольца смотрел. Подумал, если случай выпадет, съездим вместе в Хабаровку и выберем.

— Выберем, Андрей, обязательно. Только знать бы, когда свадьба.

Это было обоим известно. После Крещения, в первый же день, как отец Филарет дозволит. Но точной даты пока не было.