Новость Олега оказалась правдой. Я зашел в гостевой дом и сразу услышал спор.

— Не пущу! — гремел Овсянников. — Хоть самому господину генерал-губернатору жалуйтесь. В такую круговерть выпустить вас — грех на душу взять. Через три версты замерзнете.

— Но прием послезавтра, — возражал мужчина с гитарным футляром. — Мы и без того опаздываем.

— Лучше опоздать, но доехать живыми. Неужто не знали, в каком крае живем?

У окна стояла высокая женщина лет тридцати с лишним. Держалась прямо, говорила спокойно, но задержка ее явно расстроила. Возле печи сидел белокурый мальчик лет семи и рисовал пальцем по запотевшему стеклу.

Овсянников заметил меня.

— Громов, вот ты скажи господам артистам, что там на тракте творится?

— Ветер усиливается, как пить дать, к ночи дорогу занесет.

— Слышали?

Гитарист махнул рукой.

К ночи началась настоящая уссурийская метель. Небо смешалось со снегом, дома скрыло сплошной белой стеной. Ветер гудел в печных трубах, дергал ставни. Утром от гостевого дома до правления дорогу пробивали уже лопатами. Артисты оказались заперты в Лончаково, пусть и ненадолго.

Отдых мой продлился ровно сутки. Парамон оставался в Козловской, и Овсянников велел мне явиться в правление — помочь с ведомостями и донесениями.

Там я и застал Олимпиаду Васильевну во второй раз.

В правление она пришла сама, закутанная в длинную шубу. На ресницах еще не растаял снег. Гитарист остался в гостевом доме — присматривать за вещами и мальчиком.

— Раз уж Господь задержал вас, — говорил Глеб Маркелович, — сделайте милость станичникам, рождественский подарок. Дайте концерт. Люди будут в восторге: не каждый день у нас городские романсы звучат.

Певица сняла перчатки и протянула руки к печи.

— Мне уже рассказали про бой на реке. И про вашего казака, которого конь из воды вынес.

Овсянников ткнул пальцем в мою сторону.

— Вот и он сам, легок на помине. Только вы на него не смотрите, он лишь с виду смирный. Где появляется, там жди стрельбы или погони.

Олимпиада Васильевна улыбнулась.

— Тем более праздник вам нужен. Но где же я дам концерт?

— В гостевом доме, там у нас горница большая.

Певица улыбнулась.

— Вчера в этой большой горнице восемь человек повернуться не могли. А у вас сколько жителей?

— Все не поместятся, — признал Овсянников, постучав пальцами по столу. — Жребий тянуть станем.

— Полно вам. Если метель задержит нас на два дня, будет два концерта. Понадобится — дам третий. Зачем людей жребием обижать?

Глеб Маркелович расплылся в улыбке.

— Вот за это благодарствую.

Горницу начали готовить сразу. Лишние столы вынесли, оставшиеся придвинули к стенам. Из досок соорудили невысокий помост. Керосиновые лампы расставили, а медные самовары начистили так, что в боках отражался их свет.

Работы хватило всем. Моренченко с двумя кубанцами таскал лавки из правления. Рыжий вызвался развешивать лампы. Казачки застелили столы чистыми скатертями, принесли пироги, орехи и сушеные ягоды.

Олимпиада Васильевна зашла проверить зал, когда помост еще укрепляли.

— Он выдержит? — спросила она.

— Меня и вон того бугая выдержал, значит, и вас выдержит, — ответил Рыжий, махнув рукой в сторону Моренченко.

Певица прошлась по горнице, попробовала голос. Стены вернули слабое эхо. Гитарист сел на край помоста, брынькнул пару раз по струнам, послушал и признал помещение годным.

К вечеру зал набился битком. Всех действительно вместить не удалось, но на следующий день обещали второй концерт.

Мы с Сашей устроились возле окна. Меренский сидел через проход рядом с Любашей. Нюрка оказалась между Рыжим и Моренченко, подтрунивая то над одним, то над другим. Крестный пришел с Пелагеей Александровной. Овсянников занял место впереди, но долго не садился, проверяя, всем ли видно.

Маленького Женю посадили возле печи. Он держал на коленях тетрадь и время от времени что-то в ней писал.

Гитарист вышел на помост, сел на стул и провел пальцами по струнам. Горница постепенно затихла.

Первой Олимпиада Васильевна спела дорожный романс. Голос у нее оказался глубоким, сильным и при этом каким-то домашним, обволакивающим. Песня легла на шум метели так точно, словно ее сочинили прямиком тут, в занесенной снегом станице.

Овсянников слушал, нахмурившись. Крестный смотрел в пол. Рыжий перестал вертеться и уставился на Олимпиаду Васильевну, даже рот приоткрыл от изумления.

Саша накрыла мою руку ладонью.

Некоторые казачки украдкой вытирали слезы платками.

После последнего аккорда романса про черные очи несколько мгновений стояла тишина. Затем из зала раздалось громкое:

— Любо!

И тут же со всех сторон подхватили:

— Любо! Любо!

Следующие песни были совсем другими. Гитарист ударил по струнам быстрым рваным перебором. Олимпиада Васильевна сбросила шаль и пошла по кругу.

Казаки ожили. Кто-то застучал каблуком в такт, кубанцы притопывали сапогами. Рыжий залихватски свистнул, тут же получил от Нюрки локтем в бок.

— Сашка! — крикнул кто-то. — Покажи, как на Кубани пляшут!

— Так сам покажи!

Однако долго Моренченко не выдержал. Поднялся, вышел в центр и рубанул сапогами по половицам.

Горница взорвалась криками. Саня развернулся, хлопнул себя по голенищу и пошел кругом так лихо, что певица рассмеялась прямо во время куплета. К концу пляски он раскраснелся и тяжело дышал.

— Все! — объявил он.

— Еще! — потребовал Рыжий.

— Тебе надо — сам выходи.

Рыжего вытолкнули в середину. Тут уже грянула «Цыганочка», началось такое, что маленький Женя сполз с лавки на пол от смеха. Наконец гитарист поднял обе руки. Музыка оборвалась. Плясуны вернулись на места, утирая лица.

Олимпиада Васильевна снова накинула шаль.

— А теперь последняя песня, — сказала она. — Ее пока никто не слышал, даже во Владивостоке.

Женя возле печи заулыбался.

— Написал ее мой сын, когда мы скучали по дому. Я немного помогла со словами и мелодией.

По горнице прокатился добродушный шепот. Все повернулись к мальчику, а тот покраснел и спрятал нос в тетрадь.

Гитарист положил пальцы на струны.

Прозвучали первые аккорды, и я замер.

Память Добрецова узнала мелодию сразу, еще до того, как певица открыла рот.

Я уже знал, какая сейчас прозвучит строка. Знал слова, которых еще не слышал никто в этой горнице. Знал, что этот романс будут петь через десятки лет, когда давно не станет ни этих самоваров, ни гостевого дома, ни, возможно, и самой станицы.

В лунном сиянии снег серебрится,

Вдоль по дороге троечка мчится…

Слова легли точно на знакомую мелодию. Ошибки не было. Именно этот романс слышал Добрецов в своей прошлой жизни. Сейчас же песня звучала впервые: без оркестра, без сцены, под гитару, в забытой метелью станице на самом краю империи.

Динь-динь-динь, динь-динь-динь — колокольчик звенит,

Этот звон, этот звон о любви говорит…

Олимпиада Васильевна закончила петь. Последний аккорд растворился в гуле метели.

Несколько мгновений никто не двигался. Потом крестный первым громко произнес:

— Любо!

— Любо! — поддержал Овсянников.

И уже следом дружно загудела вся горница:

— Любо! Любо!

Женя смущенно улыбнулся.

За окном лежала замёрзшая Уссури, разделявшая две империи. В нашей горнице горели лампы, сияли начищенные самовары, рядом сидели мои родные и друзья.

В этот раз недругам не удалось пролить большую кровь на нашей границе. А здесь, в занесенной метелью станице, только что родилась песня, которой предстояло пережить нас всех.

Конец книги

Продолжение Абиссинец 1890. Том 6 https://author.today/work/639775