Обе стороны поставили подписи и печати. После этого китайский офицер раскрыл опись и положил передо мной «Смит-Вессон», патроны и бебут.

Я проверил барабан, осмотрел клинок и расписался внизу.

Офицер придержал револьвер ладонью и обратился к толмачу, кивнув в мою сторону.

— Сегодня наши солдаты и ваши казаки стреляли в одних врагов. В следующий раз постарайся не приходить к нам вплавь, — перевел толмач.

— Постараюсь.

Офицер убрал руку.

Во дворе мне подвели Беркута. Подпругу я затянул слабее обычного и в седло забрался не так лихо, как раньше.

Китайский караул выстроился у ворот. Лисненко приложил руку к козырьку. Цинский командир ответил поклоном, и мы выехали восвояси.

Некоторое время двигались молча. Снег поскрипывал под полозьями. Мороз снова схватил Уссури, а зимник проложили выше места взрыва.

На середине реки Овсянников обернулся из первых саней:

— Громов!

— Что, Глеб Маркелович?

— Ты когда по-китайски так научился лопотать?

Крестный тоже повернул голову.

— Да тот офицер немного по-русски понимает, — ответил я. — А я его тарабарщину поправлял. Пока с Илькой у хунхузов сидели, немного нахватался.

— Немного? — переспросил Овсянников.

Крестный кашлянул в рукав, пряча улыбку.

— Ясно, — протянул Глеб Маркелович.

По лицу было видно: ни черта ему не ясно.

— Потом еще поговорим.

К счастью, продолжать расспросы он не стал.

И вот наконец мы добрались до Лончаково. У правления толпились казаки, первым ко мне подскочил Рыжий.

— Живой, чертяка! — Он схватил меня за ногу, словно проверял, правда ли это я. — Я уж думал, придется Китайскую империю штурм брать.

— Тебя Овсянников до первой сосны не отпустил бы.

— А я тайно.

— Тайно он, — проворчал крестный, выбираясь из саней. — Вчера половину станицы подбивал через реку идти. Еле удержали дурня!

Рыжий ничуть не смутился.

— Так друга же забрали.

— Меня не забрали, а временно задержали, притом законно.

Моренченко стоял рядом и улыбался во весь рот.

— Здорово дневали, Абиссинец!

— Слава Богу, Саня!

Он протянул руку, а потом крепко обнял меня.

Весть о возвращении разлетелась быстро. Пока поздоровался со всеми и рассказал, что можно, про китайский берег, прошел почти час. А мне хотелось только одного: поскорее увидеть Сашу. Представил, как она все эти дни места себе не находила, и отпросился у крестного.

Степан Анисимович велел не задерживаться: Овсянников еще хотел поговорить со мной в правлении.

Я отправился к куреню Нюрки. Саша стояла у крыльца рядом с бабой Серафимой, в темно-вишневом платке с серебряной застежкой.

Привязал Беркута и шагнул за калитку.

Саша попыталась улыбнуться, но губы ее задрожали. Через мгновение она уже крепко обнимала меня. Впервые я увидел, как она плачет по-настоящему: не отворачивается, не смахивает украдкой слезу, а утыкается мне в плечо и никак не может остановиться.

— Живой, — только и сказала она.

— Живой.

— Дурак, и конь у тебя такой же.

— А вот его не ругай. Он меня спас вообще-то.

Саша отстранилась и посмотрела на Беркута. Тот стоял у коновязи, понурив голову, будто и сам понимал, о чем шла речь.

Баба Серафима позвала нас в горницу. На столе уже стояли горячий круглик с рыбой и пыхтящий чайник.

Я сразу предупредил Сашу, что пришел ненадолго. Овсянников ждал в правлении, но после всего случившегося я надеялся хотя бы на день отдыха.

— Если дадут, весь день твой, — пообещал я.

Пообедав, попрощался с Сашей и направился к правлению. Там по-прежнему толпились казаки, обсуждая бой на реке и грядущее Рождество.

— Громов! — позвал с крыльца Овсянников. — В правление. Бирюков, ты тоже. Степан Анисимович, зайди.

В кабинете было натоплено. Глеб Маркелович устало провел ладонью по лбу.

— Значит так. О вашей поездке с Семеном и Леоновым за Козловскую уже доложено в Хабаровку. Эпов бумагу лично составлял и представление к награде подал на всех троих.

— Нас-то за что? — спросил Рыжий.

— За красивые глаза, — ухмыльнулся атаман. — Не окажись вы там, эти голубчики довели бы дело до конца. Сейчас на границе с китайцами мы не протоколы подписывали бы, а покойников считали с обеих сторон. Так что есть за что.

Рыжий старался держаться равнодушно, но по лицу было видно: новость ему пришлась по вкусу.

— До конца праздников обоим отдых, — продолжил Овсянников. — Но из станицы ни ногой. С вас станется и на отдыхе себе приключения на задницу отыскать.

— Глеб Маркелович, по остальным группам этих телеграфистов что-нибудь известно? Сам телеграф-то заработал?

— Официальных бумаг из Хабаровки пока нет. Связь то появляется, то опять пропадает. Вывоз с приисков пока остановлен до полного восстановления телеграфа. А покамест работать будем по старинке: нарочные, вестовые, проверка документов. Кто подозрительный, того задерживать, пока личность не подтвердиться. Не так быстро все это, конечно, зато надежнее.

Глеб Маркелович пожал нам руки и отпустил отдыхать.

У правления мы с Рыжим разошлись. Я взял Беркута под уздцы и повел домой.

В станице уже чувствовалось приближение праздника. Казачки готовились к праздничному столу, а молодежь репетировала колядки.

В свой законный выходной я выбрался к куреню. Мороз ослаб, но ветер все еще тянул по улице поземку. У соседей вывешивали проветриваться половики, из раскрытых дверей доносились ароматные запахи предстоящего праздника. После китайского берега все это казалось особенно дорогим.

Олег встретил меня у дверей, мы еще с вечера договорились заняться столярными делами в моем доме.

— Во гляди-ка!

Внутри стояли два новых табурета.

— Только ножки немного гуляют.

Я сел и табурет качнулся подо мной, но выдержал.

— Ну да, с такими только к врагу на посиделки идти. Надо будет глянуть, что ты там намудрил.

Олег засмеялся и повел меня в сарай. Там под навесом лежали сухие доски.

— На стол прикупил. Обеденный. Большой сделаем, чтобы вся семья помещалась, ну и гости, конечно.

Когда мы вышли из сарая, на крыльце стояла Саша. Она принесла ветошь и тоже собиралась хлопотать по хозяйству: отмывать половицы, снимать с бревен проступившую смолу.

Пока Саша занималась уборкой, мы с Олегом строгали и подгоняли царги. К вечеру собрали столешницу. После переохлаждения пальцы быстро слабели. Олег делал вид, будто ничего не замечает, но всякий раз находил повод отправить меня греться.

Стол получился крепким. Мы поставили его посреди комнаты и полюбовались работой.

Саша уже собиралась придвинуть к нему один из табуретов и присесть, но я вовремя остановил.

— Тут аккуратно надо быть, Сашуль. Табуреты живые у братца вышли.

Олег с недовольством взял один из них.

— Да чего ты прицепился? Нормальные табуреты, во гляди. Олег со всего маху плюхнулся на него. Ножки заскрипели, разъехались, и брат рухнул на пол вместе со своей разлетевшейся поделкой.

— Вот же Андрей, сглазил-таки.

Мы с Сашей рассмеялись. Олег объявил, что сам отремонтирует табуреты. Теперь для него это было делом чести.

— И лавки нужны, — продолжал Олег. — Две вдоль стен. А то Меренскому негде будет на тальянке играть. Кстати, о тальянке. Я же вам новость не рассказал! — спохватился он. — В гостевом доме артистка остановилась. Настоящая. Из Владивостока в Хабаровку едет, с гитаристом и мальчонкой, сын ее, вроде как.

— Откуда знаешь?

— Так они и представились. Известная она, кажись. Олимпиада Васильевна Юрьева. Ее к самому Корфу на рождественский прием позвали. А мальчонку Женей зовут, белобрысый такой.

Закончив дела в курене, я проводил Сашу и направился к гостевому дому. Хотелось взглянуть на артистов, приглашенных к самому Корфу. Метель тем временем разошлась не на шутку: при такой погоде немудрено куренем ошибиться и к соседу без приглашения наведаться.