Леонов сидел впереди, подняв воротник до ушей. Не оборачивался, лишь время от времени подтягивал вожжи, когда лошадей сносило с колеи. Рыжий, наоборот, без конца вертел головой: пленники, дорога, лес по сторонам. Будто ждал, что из ближайшего сугроба полезет еще одна группа супостата.

Накрытые с головой пленники лежали тихо. Только раненый изредка тяжело вздыхал и шипел от боли.

Проехали с полчаса. Ветер чуть стих, и я решил попробовать его разговорить.

— Как тебя зовут?

Он повернул голову не сразу. Посмотрел на меня исподлобья и хрипло спросил:

— Вам что с того?

— Надо понимать, кого везем. Случись с тобой что, а мы даже не будем знать, что на кресте написать.

Он криво усмехнулся.

— Да какая разница. Напишите: Иван Непомнящий. Небось не в первый раз вам такое.

Рыжий уже открыл рот, но я остановил его движением руки.

— Можно и так. Только на Божьем суде имя человека чего-нибудь да стоит. Говори, как зовут и откуда ты.

Пленный помолчал.

— Мочулла, — сказал он наконец. — Александр.

— Откуда?

— Родился на Уссури. На выселке возле Турьего Рога. Отец из старообрядцев был, мать местная. Тунгусская кровь во мне. Тут таких, как я, хватает.

Говорил он негромко и через силу.

— Выселок значит у тебя там остался?

Он дернул здоровым плечом, будто хотел повернуться, но веревки не дали.

— Остался? Да чего ж там осталось? Все ваши благородия забрали.

— На кой им он понадобился-то? — хмыкнул Рыжий.

— На кой? Когда отец с пограничным разъездом сцепился, его убили. Потом и землю с домом забрали. Нашу промысловую заимку тоже изъяли, а рядом ваш проклятый телеграф провели. И все по закону, с бумагами, мол как положено. А закон ваш что дышло: куда повернул, туда и вышло.

— Так отец в драке погиб? — спросил я.

— Разъезд нашел его у зимовья. Время было тогда больно непростое. Батя пушниной с китайцами торговал. По-вашему, это контрабанда выходит была. А нам жрать надо было, семья-то большая. Слово за слово, кто-то стрельнул первым. Мать после того увела нас во Владивосток. Младшие от тифа померли, она и сама быстро сгорела. Все старшие братья и сестры уже сгинули: кто в Миллионке, кто в тайге, так я один остался.

Он помолчал, а потом продолжил:

— Работал при телеграфной конторе. На линии, на ремонтах провода тянул, столбы ставил, аппаратуру выучил. Учился у людей из почтово-телеграфной службы во Владивостоке и Хабаровке. Сначала думал, так и проживу: зимой аварии чинить, летом столбы да провод тянуть стану. Потом понял, что здесь мне жизни нет, и ушел за реку. Решил в Китай податься. Думал, там мои руки и знания нужнее будут. А там нашлись люди, которые вашего брата ненавидят не меньше моего.

— И ты с ними пошел, — сказал Рыжий.

— Пошел. А что оставалось? И только не делайте вид, будто не понимаете почему.

— Понять, откуда ненависть взялась, можно, — ответил я. — Только того, что ты теперь стал творить, это сильно не объясняет.

Он коротко глянул на меня.

— Винить меня вздумали? До меня дела никому не было, когда отца в землю уложили. Не было, когда мать по чужим дворам ночевала, чтобы нас прокормить. А теперь меня винить?

Рыжий не выдержал.

— Натерпелся ты, это верно. Доля выпала незавидная. Только продался ты сам. И невиновных под пули тащишь тоже сам. Будь моя воля, за такое я бы тебя прямо здесь прикопал.

Мочулла зло усмехнулся.

— Много у вас-то той воли?

— Хватает. И воли, и терпения, чтобы довезти тебя за шиворот до Козловской.

Я покосился на Рыжего. Тот уже начинал закипать, и разговор мог кончиться дурно.

К счастью, сквозь метель впереди проступили крыши, темные силуэты куреней и редкие огни.

— Станица, — сказал Леонов, не оборачиваясь.

В Козловскую мы въехали порядком окоченевшими. Из белой мути сперва выступили крайние курени, потом ограда и показались огни возле правления. После слов о пленных дежурный урядник сразу зашевелился. Проверил бумаги Леонова, выслушал меня и велел определить обоих в отдельную комнату. У двери ее поставили часового, за Балохиным послали человека.

Нас с Леоновым и Рыжим провели в соседнюю комнату. На столе стояли чайник и три стакана в подстаканниках. Чай был горячий, крепкий, пах дымком и лесной ягодой. Первый стакан я выпил почти залпом и только тогда почувствовал, как начал отходить от холода.

Рыжий пил молча. Леонов грел стакан ладонями и смотрел в одну точку, будто до сих пор разбирал в голове ночную передачу. Я тоже молчал. Теперь, когда добрались до своих, впервые появилось время хоть немного пораскинуть мозгами.

Через несколько минут пришел Алексей Юрьевич Балохин. За дверью послышались его короткие распоряжения, потом стон Мочуллы.

Вскоре доктор вернулся и сказал дежурному уряднику:

— Пуля в плечо ему угодила. Рана грязная, ещё и одежда присохла. Промыл, перевязал. Эпов опросит, если сочтет нужным, и сразу ко мне в лазарет ведите. Без ухода дело худо кончится.

Тем временем Леонов сложил привезенное оборудование в отдельном кабинете при правлении и потребовал ничего не трогать.

— Не переносить, не открывать. Бумаги тоже сюда. Потом сам разберу.

Примерно через час нас принял Эпов.

Первым докладывал Леонов: рассказал о перехваченных передачах, обнаруженной врезке и группе, которая пользовалась линией для ложных сообщений. Потом слово дали мне.

Я изложил все по порядку: где нашли лже-телеграфистов, как взяли, что успели выяснить по дороге, какие бумаги и оборудование обнаружили.

Петр Петрович выслушал, не перебивая, достал трубку, набил табаком, закурил и с минуту молчал.

— Значит, нашу линию для нас сделали бесполезной, а сами пользовались ею как хотели.

— Именно так выходит, — ответил Леонов. — И параллельно пустили нарочных по станицам вдоль Уссури. Не одного. Тут целая сеть работает.

Эпов затянулся, перебрал лежавшие на краю стола бумаги и вытащил одну депешу.

— Вот эта по обозу пришла.

Я посмотрел. На первый взгляд придраться не к чему: подпись на месте, дата сходится, номер соответствует журналу. Бумага обычная, текст короткий и вполне служебный: обоз отменяется. Такую принял бы любой писарь, если не знать заранее, что перед тобой подделка. В этом и была вся хитрость.

— Приведите того, кто ее принимал, — приказал Эпов.

Канцелярский служащий вошел с папкой под мышкой. Петр Петрович положил перед ним лист.

— Вчера это принимали?

— Так точно.

— Кто доставил?

— Нарочный.

— Кто именно?

Писарь полез в папку.

— Казака такого у нас прежде не видали. Лет двадцати пяти, Сизоненко Василий Дормидонтович, — прочитал он. — Из казачьего гарнизона в Камне-Рыболове. Бумагу передал, расписался и отбыл.

— И вы приняли?

— Все по инструкции, Петр Петрович. Подпись есть, номер есть, дата совпадает.

— Куда он потом делся?

Служащий растерянно пожал плечами.

— Отбыл сразу, вроде обратно поехал. Я не следил. Ему же назад и надо было.

Эпов несколько секунд смотрел на него, потом отпустил.

Леонов подался вперед.

— Могли использовать настоящий порядок доставки. Нарочный мог быть настоящий, а содержание подменили. Или переписали бумагу на правильном бланке, сохранили номер и пустили по цепочке как положено.

Эпов кивнул и развернул на столе карту. На ней сходились несколько маршрутов: путь по реке, дорога от приисков, старая гать, направление на Венюково, ответвление к Казакевичевой и короткая дорога к Лончаково.

Петр Петрович провел пальцем по линиям.

— Одним путем они не ограничились. Если обоз уже вышел, его можно направить туда, где охрана слабее и где нам труднее будет перехватить.

Он повернулся к писарю.

— Людей немедля к приискам. Отдельный разъезд к старой гати. Усилить направление по реке, свериться с пикетами и секретами: не проходил ли обоз. И сразу вестовых в Венюково и Казакевичеву. Передать: обнаружены фальшивые депеши по приисковым обозам.