Игнат промолчал.

— Позавчера почему работу не закончили? — спросил Албазов.

— Не бросили мы ее. Нашли разъеденное место, спустили провод. Тут оленьи нарты показались. У крайнего оленя рога, — Голубев развел руки, — во какие.

— Пришлось провод срочно поднять, чтобы не зацепили. Пока караван проходил, стемнело. Поставили временную вставку и ушли сюда.

— А вчера что делали?

— Проверяли соседние пролеты. Ослабевший сигнал мог идти не из одного места. До следующих столбов дошли, изоляторы осмотрели, землю у опор проверили. Вернулись перед метелью. Нынче собирались снять вставку и заменить пролет как следует.

— Почему вечером возле столба вас не нашли?

— Потому что мы здесь были. В такую метель, мил человек, кто по столбам лазает? С головой дружить надо.

— Орочоны говорят, вы двинулись в сторону Козловской.

— Избушка от столба как раз с той стороны. Куда нам было идти, в тайгу?

— А по сторонам чего озирались?

Голубев усмехнулся без веселья.

— Провод на снегу лежал. Ежели какой лихач на нартах налетит, нас же потом виноватыми и сделают.

Объяснение выходило складным.

— Прибор покажите, — приказал Албазов.

Голубев открыл деревянный ящик.

Внутри находились две катушки, латунные зажимы, стрелочный указатель под стеклом и свернутые провода. Каждый предмет лежал в своем гнезде. Номера на приборе и катушках совпали с описью.

— Для чего он?

— Проверять целость цепи и находить слабые места.

— К телеграфному проводу подключается?

— К нему.

— Значит, телеграммы принимать тоже может?

Голубев помедлил.

— Для обычного приема он не предназначен. Ленты не пишет, звуков не отбивает, может только ток показывать.

— Но знаки по стрелке разобрать можно?

— Отдельные импульсы опытный человек различит, — нехотя признал Голубев. — Если передача медленная, линия чистая и знаешь, когда смотреть. Длинную депешу так не примешь, половину знаков пропустишь. Для надежного приема нужен аппарат.

— А у вас подходящий имеется?

— Нет, конечно. Только испытательный указатель и ключ.

Я наклонился над ящиком. Подключение оказалось проще, чем представлялось мне ранее: один зажим к линии, другой к земле. Человек с нужным аппаратом, знающий время передачи, мог сделать почти то же самое тайком, не отсвечивая.

— Почему в распоряжении запрещают делать обратный запрос по открытой линии? — спросил я.

Голубев пожал плечами.

— Потому что грамотный телеграфист при желании такую линию подслушает. Особенно если знает время передачи. На постоянной станции журналы, дежурные, проверка знаков. А тут подключился между столбами, и ищи потом ветра в поле.

— Из Лончаково раньше как запросы отправляли?

— Через линейную избушку. Из Козловской привозили ключ и звуковой аппарат либо вызывали передвижную партию. Потому вам и запретили подключаться: лишнюю передачу на этом участке пускать не хотят.

Игнат взял из ящика моток проволоки и приложил к принесенному обрезку.

— Ваш?

Рябов впервые подал голос:

— Наш. От временной вязки откусил и, видать, выронил. Не думал, что из-за медного вершка целое дознание устроят.

Албазов посмотрел на меня.

— Переписывай все: фамилии, номера удостоверений, маршрутный лист, прибор и оружие.

Я занес сведения в записную книжку.

— Бумаги настоящие, — сказал Голубев. — Чего еще надобно?

— Чтобы вас увидел человек, встретивший вашу партию у столба.

— Какой человек?

— Старший орочонского каравана. Он сейчас в Лончаково.

— И что с того?

— Если вы те, за кого себя выдаете, вернетесь с Трофимовым в станицу. Там покажете бумаги исполняющему обязанности атамана и дождетесь ответа из Козловской.

— У нас работа!

— Пролет до вашего возвращения простоит?

Голубев нехотя кивнул.

— Тогда придется ему еще несколько часов обождать.

— А если я откажусь?

— Поедете под караулом и без оружия.

Голубев выругался себе под нос и стал собираться.

Трофимов повел линейщиков в Лончаково. Туда же отправили их санки, инструменты и прибор. Арестованными Голубева и Рябова не объявляли, но оружие до проверки оставили у Трофимова.

— Ульгэ Голубева опознает, но это еще не доказательство, — сказал я, когда они уехали.

— Не доказательство, — согласился Албазов. — Главное, чтобы Козловская подтвердила, что их посылала.

К Черному ключу мы двинулись впятером: Албазов, Завьялов, Игнат Савельевич, Отон и я.

Уже светало. Дорога шла по узкому распадку между крутым склоном и густым лесом. Внизу тянулся замерзший ручей с деревянным мостком. Тяжелому обозу здесь негде развернуться. Свали сосну перед головными санями, ударь с двух сторон — и транспорт заперт в ловушке.

Лошадей оставили за версту, в глубокой лощине. Игнат остался при них. Албазов хотел идти вдоль верхнего края дороги, но я остановил его:

— Денис Палыч, по гребню нельзя.

— Почему?

— Если здесь засада, подходы тоже просматривают. На дороге нас заметят сразу, на гребне еще раньше. Лучше зайти с обратного склона и сперва найти наблюдателя.

После учебного лагеря въелась привычка: искать не саму засаду, а секрет на подступах.

Албазов посмотрел на дальнюю каменистую гриву.

— Оттуда весь распадок видать.

— Значит, там и искать. Только к вершине не выходить. Дозорный может быть не один.

— Отон, веди.

Гольд повел нас по обратной стороне склона. Гребень все время оставался между нами и дорогой. Завьялов замыкал цепочку и следил за тылом. На открытом месте снег был ровный, зато под елями и тальником попадались следы.

У каменистой промоины Отон поднял руку. Под кустом виднелся край округлой подошвы без каблука. Дальше сохранились еще два отпечатка.

— Не один человек. Шли порознь, потом ступали след в след.

— Сколько их?

— Пока непонятно.

Прямо по следу Отон не пошел, сделал широкую дугу. Такой след запросто мог вывести под выстрел. Под молодой березой Отон нашел свежую щепу. На стволе белел срез, в снегу тянулась неглубокая борозда.

— Жердь, кажись, волокли.

Рядом лежал обрывок пеньковой веревки. Следы уходили через гребень к дороге, но мы за ними не пошли.

Выше попался старый выворотень. Из-под корней можно было осмотреть распадок, не высовываясь на гребень. Последние несколько саженей мы проползли по одному. Отон остался ниже и следил за тылом.

Отсюда были видны мосток, оба входа в распадок и часть дороги. Снег лежал ровно, а ветер шевелил тальник.

Я сперва осмотрел дальние склоны и ближнюю опушку, потом перевел взгляд на дорогу. На сосне над ней белела узкая полоса.

— Денис Палыч, левее мостка.

Албазов осторожно поднял полевую трубу.

— Подпилена.

Ствол подрубили со стороны дороги почти до середины. Выше тянулась темная веревка, свободный конец исчезал под хворостом. Несколько человек одним рывком могли свалить сосну поперек дороги.

Ниже виднелись две полосы уложенных ветвей с узкими бойницами. Еще одно укрытие готовили выше.

— Не меньше трех стрелковых позиций, — сказал я.

— А людей нет.

— Значит, ждут сигнала в стороне. Или ушли, бросив приготовления. Вниз не спускаемся.

Подпиленная сосна, стрелковые укрытия и следы на обратном склоне засаду уже подтверждали. Оставалось найти самих супостатов и понять, кто сидит в секрете и должен подать сигнал.

На дальней гриве среди камней темнел кедровый стланик. Одна тень показалась слишком ровной. Потом коротко блеснуло стекло.

— На гриве наблюдатель.

Албазов нашел указанное место.

— Вижу.

— Он держит дорогу и оба входа. Пошли бы по распадку, заметил бы еще у мостка.

— Один?

— Пока вижу одного.

Завьялов подался ближе, но я остановил его:

— Не сходимся. Решит стрелять, одним выстрелом может двоих взять.

Человек медленно водил зрительной трубой вдоль дороги. Весь распадок лежал перед ним как на ладони. Тыльную сторону склона он, похоже, не видел.