— Я необычайно, искренне счастлив слышать об этом, ваше императорское величество, — Румянцев улыбнулся широко, открыто. Слишком открыто. — Русское посольство уже готовится провести в таком случае большой, грандиозный приём, чтобы достойно отметить — фейерверками, иллюминацией, большим пиршественным застольем и танцами до утра — победу непобедимых, доблестных австрийских войск! Мы уже заказали порох, уже наняли музыкантов!
Император поморщился ещё сильнее, сжал губы.
Казалось бы, сказано всё в духе союзничества, в духе дружбы, даже более того — разве могут вести себя иначе союзники? Разве могут они не радоваться и не праздновать вместе победы друг друга? Разве это не нормально?
Но в словах Румянцева, в его интонации, в этой чрезмерной, нарочитой восторженности слышалась издёвка. Тонкая, почти неуловимая, но всё же издёвка.
А ведь по всему выходило, что могут. Могут вести себя совсем иначе. Могут не радоваться. Могут завидовать, злиться, принижать.
И в словах Румянцева звучал именно этот намёк, этот спрятанный, но вполне отчётливый упрёк императору Священной Римской империи, который, казалось, сделал всё — ну, или не он лично, а его верные подданные, его придворные пропагандисты, его газетчики и памфлетисты — чтобы как можно сильнее, как можно больнее преуменьшить, принизить, очернить русскую победу на Перекопе.
Венская газета — главная, наиболее влиятельная, читаемая при всех европейских дворах — буквально разразилась целой серией пространных статей, где не в свойственной ей прежде осторожной, взвешенной манере, а скорее в той злобной, язвительной, саркастической форме, в которой сейчас начинают работать молодые русские газеты вроде петербургских «Ведомостей», давала якобы глубокий, всесторонний, беспристрастный анализ всему тому противостоянию на перекопском побережье и состоявшейся там грандиозной битве.
Однако этот так называемый глубокий анализ был на поверку настолько поверхностным, надуманным, тенденциозным и откровенно, неприкрыто сочился ядом, желчью по отношению к Российской империи, что те, кто умел и привык читать между строк, кто понимал механизмы придворной пропаганды, прочитали самое важное. Главное послание. Главный месседж, как скажут в будущем.
Вот он:
«Редакция, ссылаясь на достоверные источники заверяет, что Россия потеряла цвет своей армии. Петровская гвардия, эта хвалёная, раздутая молвой элита, была разгромлена в пух и прах. И лишь только внезапная, случайная смерть великого визиря — не доблесть русских, не их воинское искусство, а именно нелепая случайность — не позволила туркам одержать сокрушительную, окончательную победу и стереть русскую армию с лица земли. Это ли рыцарский подход, убить полководца, боясь поражения? Где честь?»
Именно так, именно это австрийские подданные читали в своих газетах. Именно это им внушали. Что победа России — это не заслуга собственно русских людей, не результат той новой военной системы, которая сейчас выстраивается, создаётся в Российской империи под руководством императора. Не плод армейских реформ, не новая тактика, не мужество солдат и офицеров.
Нет.
Это только лишь потому, что турки такие отсталые, такие глупые, такие неумелые, не умеющие воевать по-настоящему, тем более без «поводыря», «пастуха» — как называли визиря писаки. Азиатские варвары с кривыми саблями против европейской цивилизации. И то, что у турок вся военная система зависела только от одного человека — от великого визиря, этого восточного деспота. И не стало его — не стало и турецкой армии. Рассыпалась, как карточный домик. Вот и весь секрет русской «победы».
Александр Иванович, когда получал подробные, детальные консультации, инструкции от самого государя перед отъездом в Вену, был предупреждён, что примерно так оно и будет. Что не нужно ждать, не нужно наивно надеяться на то, что союзники станут действительно друзьями — пусть даже не братьями, но хотя бы искренними, честными партнёрами — для России.
Нет. В Европе Россию боятся. И потому ненавидят. И потому принижают при каждой возможности.
— Ваше величество, могу ли я пригласить вас на выставку трофейного турецкого оружия? Вот-вот доставили его. Будет призабавно. Даже мечи с двумя лезвиями есть. Там же точные копии взятых у турок полковых знамен, — сказал Румянцев.
Карл посмотрел на него, словно бы видел в первый раз в своей жизни.
— Хитро… Да вы византийцы хитрые, — не до конца понимая, что именно сейчас сказал, смеялся Карл.
Он поймет… В том числе и почему на лице Румянцева заблестела искренняя улыбка. Император Священной Римской Империи называет русских византийцами? Значит, что ромеями? Значит… Так кто наследник Рима? Поспорим?
Румянцев выходил из кабинета — скорее, из парадной комнаты для аудиенций — императора Священной Римской империи с чувством странного, противоречивого удовлетворения. Как будто бы ту злость, то жгучее раздражение, которое он копил, накапливал, сдерживал в себе из-за Остермана, из-за его подлого обхода, он сорвал, выплеснул на Карле VI. Хотя бы частично. Хотя бы намёками.
Впрочем, те сведения, которые — пусть скупо, пусть без подробностей, но всё же — поведал русскому послу император, говорили в пользу того, что австрийцы всё-таки, наконец-то, начали реальное выдвижение войск. И действительно, вот-вот, буквально со дня на день, должно случиться крупное сражение с турками где-то в районе Белграда.
«Посмотрим», — подумал Румянцев. — Посмотрим, на что способны эти хвалёные, но уже давно не воевавшие всерьёз австрийские полки.
Хотя он зря так. Империя воевала и часто. Даже вот с турками. Не прошло ведь и десяти лет с того, как заключен был последний, скорее все же, что крайний, договор с Османской империей.
Румянцев приехал в просторный, трёхэтажный особняк, который в знак дружбы и союза, с большой помпой и торжественными речами, был подарен русскому посольству лично императором Карлом. Как раз перед теми статьями в газете, которые могли бы и поссорить Вену с Петербургом. А так, вроде бы ситуация обнулилась. Хотя посол ждал реакции из Петербурга, что скажет государь, когда прочитает такие вот опусы.
Но был некоторый нюанс от такого «подарка». Находился этот особняк практически на самом выезде из Вены, почти за городской чертой, в малонаселённом, тихом, можно сказать, захолустном районе. Но, как говорится, дарёному коню в зубы не смотрят. Или — одарённому дому под фундамент не заглядывают.
Проведя во дворце, в душных, переполненных придворными залах и коридорах почти двенадцать часов — и это всё для того, чтобы поговорить с самим императором каких-то жалких три-четыре минуты! — Александр Иванович вымотался до предела. Голова гудела. Ноги ныли. Спина болела.
Только кажется, что всё легко. Что можно просто сидеть себе спокойно на стуле или в кресле в приёмной, листать бумаги и лишь ожидать, терпеливо ждать, когда венценосная особа соизволит тебя принять, выкроит в своём плотном графике минутку для беседы.
Однако нужно понимать — и Румянцев это прекрасно понимал, — что в той самой приёмной, в тех анфиладах дворцовых залов находилось огромное число самых разных людей. Влиятельных придворных, иностранных дипломатов, военных, церковников.
И не общаться с ними, не вести бесконечные светские разговоры, не интересоваться делами, не обмениваться любезностями и намёками было бы не то что крайне неуважительно и невежливо. Это было бы настоящим должностным преступлением. Профессиональной ошибкой дипломата.
Каждый такой разговор — это возможность узнать что-то важное, услышать слух, почувствовать настроение, завести полезное знакомство. Или, наоборот, нажить врага своей невнимательностью. Но сложность заключается в том, что нужно быть в тонусе, внимательным, напряженным, чтобы не выдать чего лишнего, а, напротив, узнать полезное. Морально это истощало.
Румянцев прекрасно чувствовал, ощущал кожей: австрийцам явно, откровенно не нравилось то, что Россия громит, разбивает турок. Что бы ни писали венские газеты, что бы ни говорили официальные лица, притворяясь радостными союзниками, многие из них — по крайней мере, те, кто обладал умом и дальновидностью — прекрасно понимали, что союз, где Австрия была бы безусловным лидером, старшим партнёром, а Россия — ведомой, послушной младшей сестрой, — такой союз уже не получается. Не складывается.
