Хлоп! Хлоп! Хлоп!

Три выстрела из револьвера заставили гитлеровцев раскинуть мозгами… в буквальном смысле слова. На таком близком расстоянии стрелял быстро и точно. Никто из пулемётчиков не успел ничего понять, как распрощались со своими душами.

Хлоп!

Предпоследняя пуля пробила череп моей марионетки.

Хлоп!

Последняя добила раненого, который скорчился в позе эмбриона на полу и едва слышно скулил.

Бой очень быстро захватил всю станцию. Стрельба и взрывы гранат звучали везде: в каждом закоулке, среди вагонов и внутри построек. Немцы привычно и с опытом обустраивали себе позиции, но удержать их не могли. Туда, где партизаны и разведчики не справлялись, очень быстро подтягивался кто-то из нашей группы.

Час спустя все уцелевшие гитлеровцы были зажаты в длинном кирпичном здании на окраине станции.

Везде на снегу валялись мёртвые и раненые. Во многих местах чистый снег пятнали яркие алые кляксы крови. Местами что-то дымилось. Пылали три вагона, чьё содержимое оказалось легковоспламенимым и в ходе боя угодило под взрывы гранат или зажигательные пули. К счастью, стояли они в стороне и угрозы станции не было. Пока. Надеюсь, внутри не было ничего из того, ради спасения которого мы сюда и прилетели.

— Кожухов, отправь несколько человек потушить огонь. А то ещё разойдётся и тогда по козьей трещине пойдёт весь наш план с захватом станции, — приказал Панкратов командиру партизанского отряда. К этому моменту станция за исключением одной постройки находилась под нашим контролем. Гитлеровцев в нём мы блокировали со всех сторон. Сразу несколько пулемётчиков держали под прицелом входы и несколько окон. Внутри набилось несколько десятков врагов. Может, под сотню. Сейчас, находясь под впечатлением от мощного разгрома после неожиданного нападения партизан они и думать не думали о контратаке. Переводили дух, подсчитывали патроны и личный состав, составляли план и — готов поклясться — ждали, когда к ним на помощь придут камрады из соседних гарнизонов.

Хех, ну, пущай ждут!

Немцы из гарнизонов так и не дошли до станции. Регулярные донесения с вестовыми от заслонов и обратно сообщали, что и первая группа гитлеровцев, и вторая не прошли дальше рассчитанного. Одни свихнулись к искреннему удивлению партизан, приготовившихся к смертельному и последнему бою, когда увидели орду оккупантов, шустро двигающуюся по дороге. То, что там творилось после попадания врагов в зону действия амулетов до печенок поразило наших бойцов. Второй же отряд фрицев раздербанили из пулемётов буквально в винегрет. Зимняя дорога, зажатая сугробами, стала для них смертельной ловушкой.

Вместе с трофеями и вагонами нам достались ещё почти три десятка пленников. Легкораненые или вообще без царапины немцы и предатели. Последних было всего восемь человек. Их сразу же отделили от основного числа, связали и закрыли в подвале одного из станционных зданий. С немцами поступили также, но использовали для этого вагон, снятый с колёс и стоявший в стороне от путей, так как подходящего для такой толпы подвала не нашлось. Вагон был крепким и без единой дырки, двери работали отлично. Благодаря этому он прекрасно годился для тюрьмы. А в случае необдуманных действий фрицев стенки легко прошьются пулями хоть из пулемётов, хоть из автоматов. О чём всех пленников предупредили перед тем как закрыть за ними двери и замотать скобы на них длинным куском цепи.

— Как бы не помёрзли они там, — заметил немолодой партизан с морщинистым лицом и редкими желтыми зубами. С его левого плеча свисала «мосинка». На ремне висели четыре подсумка с обоймами. А за него заткнута наша граната РГД в осколочной рубашке.

— Так и пускай, — зло ему ответил другой, лет тридцати, вооружённый трофейным МП. — Как они наших баб с ребятнёй морозили, так пускай на собственной шкуре сами прочувствуют.

И ни один из окружающих ни слова не возразил против. Большинство покивало одобрительно. За полгода с начала войны гитлеровцы успели создать вокруг себя жуткую славу, из-за которой многих из них даже в плен не берут. Кончают на месте.

Парочку фрицев мы выдернули из толпы пленных для допроса. От них узнали, что в том здании, где засели выжившие гитлеровцы, хранится очень много награбленного советского имущества. То, что в вагонах могло повредиться в ожидании отправки. Или их моги украсть сами солдаты либо полицаи.

— Напрямую штурмовать опасно. Если что-то пойдёт не так, то мы получим битый и сгоревший хлам, — тяжело вздохнул Панкратов. И добавил, сопроводив свои слова очередным вздохом. — А нас посылали за прямо противоположным.

— Эти гады могут от злости всё сами уничтожить, — добавил Кожухов.

— Я пройду внутрь и проведу разведку, — предложил я.

Командиры посмотрели сначала на меня. Потом главный партизан, командир разведчиков и комиссар отряда одновременно с немым вопросом взглянули на Сашку. Тот кивнул:

— Дерзай.

Для своего плана я выдернул из вагона с гитлеровцами одного штабс-фельдфебеля, кстати, единственного вообще среди всех мной замеченных живых и мёртвых немцев. Других обладателей этого звания здесь не было. Сравнивая с современной мне армией это был аналог кого-то вроде старшего прапорщика, где-то так.

Среди непострадавших во время боя вещей немцев я выбрал себе комплект формы со знаками различия простого фельдфебеля. Немного его подпалил, измазал в крови и разрезал, придавая одежде вид, словно её хозяин едва ли не из ада только что выбрался. Вооружился «вальтером» и МП-40, за голенище сапога сунул нож НА (нож армейский, тот самый НР-40, как его обозвали по незнанию всяческие продаваны-маркетологи в моём времени) с деревянной рукояткой, выкрашенной тёмно-коричневым лаком, и S-образной гардой из травленой до черноты купоросом полоски железа. Само лезвие имело точно такой же цвет после обработки тем же составом. Это было единственное средство в это время, которое можно было быстро найти и применить для темнения светлой стали и худо-бедной защиты её от ржавчины. Под шинель слева на ремень ближе к спине подвесил ножны с трофейным эсэсовским кинжалом, который верой и правдой служит мне ещё с лета. На виду его держать не очень разумно, так как подобное оружие сейчас имеет определённый статус и будет выглядеть неуместно в руках солдата из вермахта. К тому же я с него вывел всю бросающуюся в глаза вражескую символику.

Когда проходил с «штабсом» к зданию с врагами, стал свидетелем расстрела полицаев. Партизаны поставили всю кодлу предателей у кирпичной стены. Трое из бывших советских граждан стояли на коленях и что-то сипели со слезами на глазах, которые оставляли на грязных закопчённых лицах светлые неровные дорожки. Наверное, умоляли их простить и рассказывали про глухонемую жену и шестерых детишек, как тот предатель на смолокурне.

Но партизаны были неумолимы. Я не успел отойти далеко от места казни, когда раздались короткие очереди. За миг до первых выстрелов до моих ушей донеслись несколько отчаянных нечеловеческих криков полицаев, до которых дошло, что это — всё. Пришёл конец их никчемной жизни, которую они так страстно хотели продлить и улучшить, решив пойти на службу к врагу. Что ж, они сами себе злые буратины. Каждый обязан защищать свою землю от оккупанта. Защищать от любого, кто пришёл в твой дом с враждебными целями. И если ты отказался исполнять этот долг, то участь твоя рано или поздно придёт к печальному и позорному финалу.

— На море-океане на острове Буяне под дубом могучим спит сила гремучая. Эту силу я беру и на крепкого мужа завожу…

Немца я подчинил буквально под стенами здания, внутри которого засели его соотечественники. Быстро дав ему несколько наставлений, я погнал его к двери.

— Открывайте! Открывайте, дьявол вас побери! — забарабанил в дверь пленный. Чтобы не нарваться на случайную пулю, выпущенную изнутри — все на нервах же — мы с ним стояли сбоку от дверного проёма, защищённые кирпичными стенами. К счастью, обошлось. Правда, штабсу пришлось долбить в дверь не меньше двух минут, пока с той стороны не раздался голос: